«Ты ангел, тебе виднее»: ревизия «Посвященного» Олега Тепцова

Попробуй убеди пленку, в том, что Олег Тепцов и Юрий Арабов под

живущими бостонским браком в коммунальных квартирах, 

выбивающими звук из телевизора молотками, 

играющими «Фауста» в цеху Ленинградского керамического завода,

переходящими на бег только когда кого-нибудь проиграют в карты, 

участвующими в спектакле-фантасмагории в театре, включенном в процесс электрификации, которая никогда не закончится

(гражданствовавшими в СССР то бишь), 

героями, а точнее — обитателями фильма «Посвященный»,

не имели в виду никого и ничего особенного.

И только создали фон для протагониста Володи (Гор Оганесян), на чьих глазах когда-то сгорел угодивший в капкан лисенок, чтобы ему лет -дцать спустя обжег губы поцелуй глухонемого колдуна, сделавший из экс-электрика, а ныне заикающегося таксидермиста, ангела-истребителя, силой мысли выкорчевывающего зло из мира до тех самых пор, пока в мире обнаруживается что-то кроме этого зла. 

«Посвященного» показали на Берлинском фестивале в 1990 году. Несколькими годами ранее Тепцов дебютировал в кино с «Господином оформителем» — переложением легенды о Пигмалионе и Галатее на почву русских — разом — символизма и авангарда. Из зазора между кукольной эротикой дягилевского балета и постмодернистским импульсом поздней перестройки на зрителя таращился герой-декадент Виктора Авилова. Тащась сквозь салоны, в которых играла музыка Сергея Курехина, к эрзац-катарсису, предположенному хитрым прищуром метареалиста Юрия Арабова.

Та же компания создавала «Посвященного». Те же люди вдруг испарили дистанцию между предвкушением конца света и его послевкусием. Из 1908 года — в 1980-е, перешагнув советский проект почти целиком, и вдруг, обернувшись, обнаружив расстояние непокрытым. От переставления местами нуля и восьмерки пострадала перспектива бесконечности. Даже бесконечности поэтичного разложения Серебряного века на революцию и эмиграцию. В «Посвященном» апокалипсис — свойство, запах, вкус хронотопа. Нечто рядовое. Вот и мать главного героя Володи (Любовь Полищук) свою усталость от этого кидает впроброс: «Ты слыхал, че говорят? В четверг конец света будет». 

Владимир, повредивший речь и, кажется, социальный нерв током, в свободное от репетиций роли Мефистофеля и прогулок по трамвайным рельсам время, служит деклассированным элементом. Аки Симеон Столпник восседает на холме напротив заводской трубы, глядит на степь, которая толком не формирует пейзаж (даром что Тепцов сводит натуру к средним планам). В друзьях держит представителей двух полюсов: бандитской наружности Леху (Сергей Маковецкий) и артистически-меланхоличного Николая (Габриэль Воробьев). Второй, разводя окрестную серость акварельно-желтыми паклями, водит Володю на могилку матери и за кулисы к отцу, г-ну Фролову (Александр Трофимов), лицедею и лауреату премии за историко-революционные спектакли.

Там, посреди зачатка богемной тусовки, Тепцов и Арабов ретушируют пародией на нарождающееся культуртрегерство (вот модный критик в ДК им. Кирова шепелявит слово «суггестия») конфликт, к которому оба неравнодушны. Официоз в лице конформиста, ратующего за возвращение к традициям Пролеткульта, встречается с представителем андерграунда. Не столько, правда, с намеренным трикстером, сколько с юродивым: пропуская мимо ушей патетические побасенки окружающих, вроде «это не дорога к храму, это в тупик дорога», главный герой словно из раны достает: «Зачем вы лжете?»

Власти ради, разумеется. Когда «та сила, что вечно хочет зла…» отчается «совершить благо» посредством Владимира и присвоит себе Фролова, тогда вдруг пахну´т зловонием прежде игривые элементы метатекста. Ретроспективно сойдет патина с перекочевавших сюда из «Господина…» рюшек, вензелей, гроздей винограда, средневековых бюстов — и вспомнится сертифицирующее их знамя с надписью «Комсомольская гарантия». Сопоставятся репортажи о революции в Танзании с пародийным фрагментом с делегацией из Африки, дербанящей куски шоколадной модели крейсера «Аврора». Рассмешит чтение учебника по магии вуду на фоне индустриального пейзажа. Приобретут «всеевропейский лоск» хроникальные кадры, рассеянные по хронометражу прививками против маразма: с высоты птичьего полета — многоголосый парад на Красной площади и брошенная Чернобыльская АЭС; сквозь помехи в эфире — репортаж с удоя и хроника шахтерской забастовки. 

Метареализм, исповедуемый создателями, не просто предполагает — настаивает на прямом соседстве бытового натурализма и метафизики. Захламляются скарбом стылые конуры, преимущественно — вчерашние служебные помещения, могилы «пятилеток». Захламляются головы агитпропом. А герои «Посвященного» обитают практически в храме: перебои электричества и тенеты пара превращают руинированную мануфактуру в вариацию «советской лиминальности». Время от времени электризуемую же хоралами за авторством Курехина. Однако, если, допустим, Луцик и Саморядов в «Детях чугунных богов» в чреве завода находили интенцию к высокой героике, то миф Арабова — Тепцова оперирует эсхатологией. И поддерживает искру от столкновения плана внешнего, т. е. импотенции по части электрификации страны в целом и горе-электрика Володи в частности, с внутренним, т. е. идеями русского космизма и тщетной попыткой ангела-истребителя выгулять целое кладбище. 

Отправляя Володю воскрешать мертвецов, Тепцов, в свою очередь, разархивирует отправленный на свалку истории культурный код. И там не только аллюзии на 1937-й и издевка над Яковом Свердловым: во весь рост встают призраки усопших эстетик. Нагие женские тела, которые с помощью пересвета и аллюзий на дореволюционную традицию вышиты золотом. Мужские — камуфлированные в мундиры эпохи Бородинской битвы, — которые волокутся за Кутузовым под ракурсами, списанными у Бондарчука. А никак не явленная, будто отскочившая после декапитации за края кадра, оттепель в «Посвященном» подмигивает только сервильной ухмылкой Хрущева со старой фотографии.

Какое-то время, минуту-другую, эклектика эта загораживает Володю от окрестной хтони. А потом и с ума сводит. Потом спаситель и мессия, вчерашний читатель Ницше и сегодняшний его герой, сползает к земле, перепоручает той сверхсилу поцелуем. По поводу подлежащих реинкарнации авторы, кажется, не питают надежд: попробуй такую типологию спаять с местной топологией — заводом, хрущевкой, ДК. им. Кирова?

Из уст Николая фраза «Можно я буду звать тебя ангелом тотального истребления?» предстает ехидством с нотками бунта против старшего поколения. Поддавшийся бесовщине, переодетый в чинуши артист Фролов бросает Володе уже другое, серьезное: «Такие, как ты…Ваше поколение вообще не должно было появляться на свет. Вы же промотали все, что мы с таким трудом создали». Тут достаточно молодым, мрачным и озорным Тепцову и Арабову удается то, чем не могли тогда, да и сегодня не могут похвастаться мэтры (в т. ч. снимающие здесь и сейчас, скажем, по Луцику и Саморядову). А именно — пройти по кромке поколенческого конфликта, изъяв из притчеобразности мысль о том, что ни впереди, ни позади себя не явит избранный. 

Точнее, его инициируют, конечно (а иначе Тепцов сейчас не возвращался бы в кино спустя 30 лет с экранизацией Саши Соколова). 

Может даже, Прометей, 

Христос, 

Ленин, 

Ганди, 

Энакин, 

Нео,

Илон,

— каким бы именем он не прикрылся — словит воздушный поцелуй свыше.

И снова откажется нас спасать.