«Не могу снять A, потому что B, значит буду снимать C»: разговор о программе «Манифест.док»

Сергей Кулешов. Расскажите о том, как появилась идея этого курса? Что выступило первичной мотивацией? Как вы нашли друг друга?

Ирина Бузина. Курс сложился сам собой, спонтанно. У нас тогда заканчивался второй набор нашей киношколы, где мы учили ребят снимать кино по заветам школы Марины Разбежкиной. На последних месяцах обучения там возник серьезный конфликт: было три студентки, которые выходили за ограничительные линии, продиктованные методом. Я не могла принять эти работы, где были и реконструкция, и какие-то куклы, и символические ряды. Будучи человеком, прошитым оптикой Марины Александровны, почувствовала резкое сопротивление. Группа начала спорить со мной и с куратором, в итоге на нашем фестивале Freedoc призовые места поделили фильмы «Если я не реалист» Ани Соколковой и «Женский круг» Элины Хакимовой (российская премьера обоих фильмов состоится в национальном конкурсе фестиваля «Послание к человеку» — прим. «ИК») — подчеркнуто разбежкинской породы. А остальные студенты были фрустрированы, обижались на нас за то, что мы замкнуты в своем восприятии кино. Я тогда отвечала: «Ребята, вам просто нужно сменить школу, нам, видимо, не по пути». На следующий год обучения мы все еще двигались в фарватере тех шести ограничений, которые образуют метод Разбежкиной, но уже дали участникам больше свободы. 

К «Манифест.док» все пришло, когда мы решили не сковывать образовательный и практический процессы одним методом. В качестве альтернативы были предложены пять документальных традиций — Observational Cinema, Direct Cinema, Cinéma Vérité, Free Cinema и Budapest School. Их можно изучить, примерить на себя, пощупать. Чтобы затем, разумеется, писать собственный манифест, вне ограничений и навязанной систематики. Для нас как для кураторов это в какой-то степени эксперимент. 

С Яной мы учились в одной группе у Разбежкиной. А Маруся приходила к нам на выпускной, на защиту наших дипломных работ. Потом, уже когда функционировал Doc Film Community, ребята из него попросили позвать на занятия Марусю и Яну как режиссеров, чье кино резонирует со временем, крайне травматичным. Девочки пришли, и где-то тогда у нас появилась идея сделать то, что со временем оформилось в «Манифест.док». Потом произошла встреча с вами, с командой теоретиков. Мы совпали. И потихоньку идем к формулированию некоего даже «антиманифеста», так как у нас нет цели транслировать определенное видение. Хотим разве только помочь участникам полагаться на самих себя, на свои ощущения как на способ выживания в болезненном мире.

Сергей Кулешов. Маруся, Яна, с какими чувствами вы присоединились к проекту?

Маруся Сыроечковская. Как и сказала Ира, я сперва пришла на обсуждение работ ребят из предыдущего выпуска. И осталась под впечатлением от того, насколько точно они формулировали какие-то вещи. Пусть после мне и рассказали, что они не всегда такие миленькие и подготовленные (смеется). Мне просто очень понравился опыт разбора с ними их материала. Мы с Яной обнаружили себя в эпицентре крайне живого процесса.

Яна Исаенко. У меня все слово в слово. Разве что добавлю, что моей первой реакцией на предложение Иры, на озвученную ею концепцию было любопытство. Просто-напросто необходимость в новом собрала трех разбежкинцев (смеется). Ощущаю острую нехватку теоретических знаний, которые могли бы помочь мне расшириться в плане формы и в целом подхода. Я абсолютно наравне в этом смысле с человеком, который подает заявку, потому что мотивация аналогична. Мне очень интересно смотреть кино совсем начинающих авторов и пытаться понять, что внутри можно слегка «подвинуть», дабы форма сложилась, заиграла. Может, в этом я смогу быть полезна. И заодно обогащусь новыми нейронными связями.

Сергей Кулешов. За время подготовки к курсу у вас накопились какие-то представления или предубеждения к обозначенным традициям?

Ирина Бузина. Мы втроем сидели и составляли практические задания, так как на основе каждой традиции участники должны будут снять этюд. Хотелось, чтобы, помимо попадания в конкретную эстетику, ребятам было интересно над этим работать, чтобы ощущалась актуальность. И тут мы сами терялись, часто не видели какие-то границы между условными Direct Cinema и Observational Cinema. Мне кажется, что у нас, у практиков, не самое ясное представление о различиях между традициями. Мы сами хотим ходить на лекции теоретиков для того, чтобы эти представления расширить. 

Сергей Кулешов. Почему тогда были выбраны именно эти пять традиций?

Ирина Бузина. Опять же, дело в нашем бэкграунде. Если отмотать к началу процесс формирования метода Разбежкиной, то можно увидеть, что в него точно включались и Cinema Verite, и Direct Cinema. А вот Будапештская школа с ее тягой к реконструкции — категорически нет. Вот такой перемоткой мы хотим навести мосты с собственными истоками. 

Сергей Кулешов. Можем бросить свет хотя бы на парочку практических заданий для участников?

Ирина Бузина. Мы разработали систему этюдов. Для творчества в векторе Будапештской школы, разумеется, нужна будет практика реконструкции. Будет задание, связанное с Observational Cinema, т. н. «поливание камеры», когда садишься на кухню к герою и не отрываешь от него взгляд 24/7. Direct Cinema предполагает труд прогнозирования события: условно, тебе известно, что твоя дочка идет в школу 1 сентября, ты берешь технику и отправляешься фиксировать процесс. В рамках Cinema Verite будем просить участников спровоцировать героя на неожиданную реакцию и при этом не бояться самим проявиться в кадре. Забыла, что там по Free Cinema…

Маруся Сыроечковская. Мы будем просить создать портрет пространства через какие-то детали. Звук, монтажный ритм и прочее. Точнее сказать, создать ощутимую тактильную связь между пространством и героем. На пять минут.

Сергей Кулешов. Выходит, для вас попытка сделать шаг за пределы собственного метода становится одновременно и шагом к его истокам?

Яна Исаенко. Мне кажется, что здорово придумана сама схема: после всех этих шагов назад и попытки их вербализовать, человек начнет складывать собственный манифест. Вот и шаг вперед.

Ирина Бузина. Сняв практические этюды, мне кажется, ребята сразу вернутся с кучей открытий и вопросов. А метод-то уже вовсю апробирован прошлым. Кто-то когда-то уже провоцировал, реконструировал, неэтично вел себя с героями. Кто-то уже запускал какой-то локальный катаклизм своей камерой. Будет полезно с этим «кем-то» с помощью теории и практики вступить в диалог. Ответы, разумеется, будут принципиально иные: мы живем в турбулентное время, в состоянии бесконечного стресса, диктующего как всегда три типа реакции — замереть, бить или бежать. Каждый из этих вариантов предлагает новый психотип режиссера и человека. 

Я не устаю повторять на занятиях: «Ребята, вы — герои, если, помимо собственной реальности, умудряетесь вывозить реальность героя». Наблюдать за такими подвигами — способ самой внутренне укрепляться. Так что для меня программа не в последнюю очередь становится способом продуктивно прожить 14 месяцев в хорошей компании, которая снабдит меня не только новым опытом, но и мотивацией.

Сергей Кулешов. У каждой из вас, я слышу, в разговоре об этой программе и в целом об образовательном процессе в рамках документального кино присутствует личное измерение. Давайте о ваших мотивациях чуть подробнее поговорим.

Ирина Бузина. До 2022 года я восемь лет работала режиссером студии визуальной антропологии Музея истории ГУЛАГа. У меня за плечами 60 фильмов о репрессированных. После каждой съемки передо мной проносились страшные, по-настоящему жуткие мысли: «Ну почему я не могу снять все это разбежкинским методом?» Приходилось их, понятно, гнать от себя. А потом реальность сделала пируэт, и уже наш студент Дима Вепрев снял фильм об Алексее Уминском с помощью метода прямого наблюдения. Этот мой запрос на достоверность откликнулся чудовищным образом.

Этот курс нужен, потому что разбежскинская школа закрывает от нас множество тем, которые с ее помощью просто невозможно реализовать. В рамках предыдущих наборов мы были вынуждены отсекать запросы студентов на исследования, скажем, памяти, сейчас болезненно всех занимающей. Что-то произошло в прошлом, но мы были вынуждены охотиться за настоящим, за ситуациями, беременными обстоятельствами. Теперь такой необходимости нет.

Сергей Кулешов. Но, раз уж в название вынесена возможность манифестации, есть необходимость в каких-то иных ограничениях, которые любой манифест подразумевает.

Ирина Бузина. Да. И манифест будет персональным для каждого отдельного участника. Система частных внутренних запретов. Допустима ли для тебя скрытая камера? Готов ли ты снимать прямые интервью? Будешь ли способен прикоснуться к чему-то болезненному через реконструкцию, будешь ли уделять внимание ювелирности ее исполнения?

Маруся Сыроечковская. Когда Ира пригласила меня к одному из предыдущих потоков, было много вопросов, выходящих за рамки дозволенного разбежкинским методом. «Маруся, как ты сделала в своем фильме “Как спасти мертвого друга” то, что уже произошло?» «Как заполнила кинематографические дефициты, когда материал уже собран, автор сидит за монтажом и пытается лихорадочно осмыслить, откуда взялись лакуны?» Тогда я просто поделилась опытом, а в рамках этого курса, хочу верить, мы будем тщательнее подходить к решению этой дилеммы на ранних этапах ее возникновения.

Сергей Кулешов. Закономерен тогда вопрос: какой из методов лично вас интригует больше других? И чем?

Маруся Сыроечковская. Меня очень интересуют наработки Будапештской школы. И, как я только что сказала, поиски решений для визуализации невозможного гибридными инструментами. Мы придумали прикольное упражнение, так и называется — «Невозможность». В фокусе внимания оказывается субъект или объект, вынесенный за рамки реальности: воспоминание, герой, которого больше нет, чувство восторга или страха. Перед тем как реализовывать это на практике, студент должен написать три предложения: «Я хочу показать A. Но я не могу снять A, потому что B. А значит, я буду снимать C». Вот и выкристаллизуется режиссерское решение.

Ирина Бузина. То, о чем говорит Маруся, — примета селф-муви. Мы в прошлом году тоже пробовали запускать такой курс, потому что, не знаю, как в других школах, но мы на себе почувствовали всплеск интереса к личной документалистике. Вероятно, тоже примета времени: не получается по разным причинам выходить с камерой на улицу, и ты направляешь ее на себя. Разумеется, Cinema Verite не совсем про автофильм, но движение в сторону обнаружения себя на равных с героем. Еще в школе Разбежкиной бытовала присказка о том, что, пока ты не снимешь что-то больное и важное лично для себя, пока не освободишься от собственного груза неотрефлексированного, тебе не следует обращаться к герою. У нас тоже будет задание на съемку селфи-исповеди, обнажения перед камерой, предшествующего поиску героя.

Яна Исаенко. Я себя нашла где-то между Observational Cinema и Direct Cinema в смысле моих предыдущих практик. Так что все остальное вызывает особенный интерес. Недавно, благодаря Дине Годер и Сандрику Родионову, я отведала вкус документальной анимации. Сделала уже несколько таких работ и получила огромное удовольствие от ощущения собственного авторства. Повсеместного, демиургического, доступного, как мне раньше казалось, только режиссерам игрового кино. А тут ты на себя примеряешь возможность невиданного контроля. И меня это очень интригует в сплаве с изучаемыми нами традициями.

Сергей Кулешов. Раз уж чуть ранее мы говорили о вопросах ограничений, хочу и вас об этом спросить. У истории кино, скажем, масса вопросов к каждому из этих методов по части этики. Кого-то из первооткрывателей этих традиций обвиняли в эксплуатации — героев, их культур, пространств, ландшафтов. Не свое мнение сейчас транслирую, просто обращаю вас к облаку тегов вокруг этих традиций. В связи с этим интересно, можете ли вы поделиться своими ограничительными линиями?

Ирина Бузина. Было бы справедливо предоставить участникам возможность самим для себя их определить. Без давления с нашей стороны. Но, если ты считаешь это важным, поделюсь. Я, к примеру, для себя не допускаю вторжения в мир маньяка, педофила, откровенного злодея. Мне там делать нечего. Исследовать внутренний мир откровенно плохого человека у меня просто не получится, так как я заведомо для себя блокирую эту возможность. Еще я никогда не обращусь к скрытой камере. Еще, что, пожалуй, важнее всего, буду препятствовать эмоциональному насилию со своей стороны по отношению к герою. Не разделяю мир на черное и белое, а людей —на плохих и хороших. Также важно тут добавить, я говорила это на встрече, — не хочется обслуживать ни ту ни другую сторону пропаганды через документальное кино. 

Маруся Сыроечковская. Я просто не могу работать с героями, к которым у меня глубокая неприязнь. У меня не выходит создать что-то путное, если нет хоть какой-то любви к герою, пространству, среде. А еще я не могу снять для себя проблему власти, которую на меня налагает камера в моих руках. Все время думаю о том, как не злоупотребить этой властью, как не скатиться в эксплуатацию, о которой ты говоришь. 

Яна Исаенко. Несмотря на мои упования на свободу, которую дает та же документальная анимация, я теряюсь, едва мы допускаем, что для выражения внутреннего мира автора или героя допустимо использовать все инструменты. У меня все еще непростые отношения с внедрением искусственного интеллекта в форму и содержание фильма.

Сергей Кулешов. Может, этот курс изменит твои представления? Да и вообще, представления всех кураторов и теоретической группы.

Ирина Бузина. Давай, может, ты тоже добавишь, со стороны тех самых теоретиков, чем вам интересен этот курс?

Сергей Кулешов. Не берусь за всех говорить, но мне важен процесс взаимообогащения. Среда сейчас снизу и сверху регламентирована, хочется прямого разговора, хочется не стесняться говорить о том, что нечто архаичное (как некоторые из этих наших традиций) может быть в этой своей архаичности продуктивно для нас сегодня. 

Вот у меня есть друг-режиссер. Он послушал мою лекцию про Cinema Verite из нашей открытой недели и отправился снимать некоторую общность мигрантов, вооружившись методом Жана Руша. То есть давая тем, кто в кадре, приоритетное право голоса, но и себя насильственно оттуда не изымая. И он, оперативно осознав, какие современные социальные конвенции этот метод нарушает, адаптировал его под себя. Подход в своем оригинальном виде не проходит проверку этическими нормативами, он неликвиден, не отвечает запросу со стороны самой реальности. Зато такой комплекс вопросов рождает, что у автора волей-неволей калибруется оптика. В неожиданную сторону.

И вот ради такой калибровки, своей в первую очередь, я лично и вписываюсь в эту историю. В конце концов, культура, как говорят, — задокументированная тусовка, так что почему бы ее острием не побыть камерному сообществу? Для тех, конечно, кто внутри него.

Ирина Бузина. Нам еще надо договориться все архивировать. Линия кураторского состава, линия студентов, линия общего движения. Огромный слоеный пирог. Пусть у каждого найдется своя сюжетная перипетия, из которой вместе выходить — эффективно. И волнительно.