Истории больше нет: «мусорная» трилогия Ахмада Бахрами

Быть живым означает пить горькую чашу потерь.

Юдит Шалански. Каталог утраченных вещей

В «Пустоши» (Dashte khamoush / Wasteland), первом фильме черно-белой «мусорной» трилогии Ахмада Бахрами, главный персонаж добровольно исчезает вместе с материей творения, его нерентабельным стройматериалом.

Лотфулла в исполнении Али Багери теряет любовь и жизнь. Его мир – сорокалетнего мужчины, родившегося в общине кустарей и никогда ее не покидавшего, не знающего ни другого ремесла, кроме древнего обжига, ни другого места на Земле, – создан из кирпича и сокрушен вместе с ним. Последний из пятидесяти кирпичных заводиков в округе закрывается, печи гаснут.

Для вселенской пустоты, зияющей в этом ландшафте, пятьдесят – поистине несущественная величина. Благодать задолго до того ушла из этих мест, люди покинули их с первым солнцем, только пыль еще висела в воздухе. Следовало запереть двери, чтобы дикие животные не облюбовали брошенные жилища.

Современный мир опирается на бетон и шлакоблоки, задавлен ими, как экран следующего фильма трилогии – форматом квадрата. «Мучительно мне было, что комнатка эта была именно квадратная», – говорится в «Записках сумасшедшего». Суровая строительная аллегория мусорного мира у перса Бахрами неожиданно перекликается с диатрибой западного архитектора Рема Колхаса, описывающего «мусорное пространство» как продукт модернизации, обернувшейся тяжелейшим кризисом современности: «Это плод соития эскалатора и кондиционера, выношенный в инкубаторе из гипсокартона». Эссе Колхаса «Город-генерик» заканчивается словами «Города больше нет. Мы можем уходить из театра».

Города больше нет, и именно в этот момент мы входим в кинотеатр Бахрами. Трилогия выезжает из «Пустоши» в тележке со льдом и, миновав автомобильную свалку «Города-отброса» (Wastetown), притормозит у края могилы, куда настырно пристраивается все тот же Али Багери, единственный персонаж «Мусорщика» (Wasteman), впряженный в тележку вместо лошади.

«Пустошь», получившая главный приз венецианских «Горизонтов» в 2020 году, устроена концентрическими кругами повторов. Не раз возвращается в кадр директорская мантра о конце мира, всеобщем разорении и о смерти кирпича. Разорившийся хозяин, такой же жалкий человек, как и его работники, держит речь перед их маленьким коллективом, объявляя царство бетона. Каждый раз, выслушав ее, мы остаемся за скудным столом с семьей одного из уволенных. В отличие от повествования типа «Расёмона», эти повторения и возвращения не открывают новые точки зрения на происходящее. Напротив, утверждают неизменное единство персонажей и их судеб. У события фильма нет развития, его суть – умирание. В конце каждой сцены глава очередного семейства завершает сказанное, укладываясь и покрывая себя с головой белым погребальным полотном.

Есть в их кирпичном интернационале нечто вавилонское. Все они разного происхождения, нашли убежище и заработок в Иране – афганцы, курды, тюрки, населявшие прежнюю Персию, и все они подобны друг другу в их низости и злосчастье, в их бесславном конце, потому что смерть придет к каждому. Фольклорный круг, очерчивающий мир и общество, замкнут для всех, кроме одинокого Лотфуллы, который сам придет к смерти. Смерть рабочего, возводящего для себя по кирпичику окончательную тьму, завершает первый фильм.

Выкатившись из пустоты, аскетичный персидский триптих приходит к невозможности будущего и отсутствию горизонта, подобно «Туринской лошади» Белы Тарра, у которого за крушением ландшафта наступает черед воды и света, самой материи, а люди продолжают есть картофель. Иранский режиссер мог бы показаться эпигоном венгерского, если бы не целеполагание его персонажей. В «Мусорщике», заключительном фильме трилогии, опустошение и агония обретают теологический масштаб, но организовано оно человеческой волей – к смерти.

Ветер подметает металл автолома, гонит прах, пыль и лязг «Города-отброса», где отсидевшая героиня, выйдя из тюрьмы, попадает в новые тиски. Она разыскивает отнятого сына, блуждает в документальной непрерывности эпизодов. Бахрами вновь прибегает к повторам композиции – разговор и насилие за закрытой дверью. Вновь персонаж придумывает себе смерть и сооружает ужасающую могилу подручными средствами. За неимением людей функция погребения передается автоматике. Пространство сжимается до свалки, будто под прессом, трамбующим автомобильное железо, а свалка описывает мир, где героиня фильма так же неумолимо движется к самоубийству, как и герой «Пустоши».

В «Мусорщике», третьем фильме, человек, впряженный в тележку, отвозит хоронить мертвую собаку, но сам обречен остаться непогребенным, когда придет его час. Города и мира, повторяет Бахрами, больше нет. Земли, люди, вещи выброшены из мира здоровой и нездоровой эксплуатации, сданы в утиль задолго до естественной смерти и срока годности. Покинутые, заколоченные строения «Мусорщика» напоминают о пейзажах документальных сказок Пазолини, который замешивал в вечный миф щепоть современного токсичного праха.

Иран, традиционно выстроенный из кирпича, становится не музеем и не архивом, но гробницей. Единственный персонаж фильма – расхититель гробниц, методично взламывает дощатые двери, и с ним мы проходим анфиладой частных историй, где покинутая, ставшая ветошью вещь говорит за целую жизнь, замещает бросившего ее человека, pars pro toto.

Лотфулла в первом фильме запирал двери, в последнем – мусорщик сбивает замки, потрошит мавзолеи ушедших жизней, извлекая на свет призраки тех, кто здесь был, чтобы окончательно их уничтожить. Свет контрастно падает на музыкальный инструмент, на кресло, накрытое белой тканью, как подобает всякому почтенному мертвецу, на платье и любовно сложенную посуду, на куклы и книги, портреты и хозяйственный скарб, оставшийся от исчезнувших в одночасье, не заметавших следы. Бахрами перелистает каталог инсталляции покинутых пространств – похожую устроили в венецианском проекте Кристофа Бюхеля в Фонде Prada, выставив горы заложенных вещей, овеществленного долга в контексте ликвидационной распродажи католического ломбарда Monte di Pietà.

Оператор Масуд Амини Тирани удлиняет каждый план, пока он не свернется в метафору. В бесстрастных проездах наглядна безжизненность земли, к которой не пристает ничто человеческое, даже мусор. С пространства сброшены иллюзорные покровы, чтобы лучше видеть смерть, этот взгляд – последний.

«Мусорщик» – фильм без слов, молчит и молит о смерти. В своем сокрушительном одиночестве он отвечает на мучительный вопрос, что делать с памятью, которую некому передать. В книге «Каталог утраченных вещей» Юдит Шалански пишет: «По сути, всякая вещь – это мусор, всякое строение – руины, а творчество – не что иное, как разрушение. Даже археология – с какой бы осторожностью и рассудительностью она ни проникала в глубь прошлых эпох – есть лишь иная форма разорения, а архивы, музеи и библиотеки, зоологические сады и природные заповедники – лишь кладбища с собственной управой».

Мусорщик не занимается архивом и реконструкцией, он ликвидатор, разводящий костер. Доподлинно неизвестно, не умер ли он уже сам и не действует ли в символическом пространстве post mortem. Возможно, прилаживаясь к неглубокой могиле, он репетирует свою смерть – человека и бога – как единственную реальность. Возможно, приговоренный к сизифовой вечности, обливается живой и мертвой сухой землей, умирая и воскресая для монотонного труда, которому обучены деревья и термиты. Он не в силах пить горькую чашу памяти.

Пока другие персонажи современного кино стремятся в небо и изобретают крылья, герои Бахрами мечтают в землю. Сильнее всех иных велений – тяга укрыться землей, а выходит лишь ею умыться, некому подоткнуть комковатое одеяло.

Невозможно дважды войти в одну могилу, и «Мусорщик» безуспешно ерзает в прахе, из которого смотрел на звезды герой «Вкуса вишни» Аббаса Киаростами – «потому что наступает время, когда человек больше не может жить, и он не может ждать, когда Бог примет решение на его счет». Бахрами, ученик Киаростами, начинает там, где останавливается, уходя в темноту, взгляд господина Бади (сыгранного архитектором!), устроившегося в могиле и ожидающего погребения. Персонаж Киаростами, задумавший самоубийство, предполагает, что умрет, и надеется на могильщика-ассистента – набросать сверху двадцать лопат земли. В «Мусорщике», снятом спустя почти тридцать лет, смерть есть, нет дружеской лопаты, сизифова могила обрекает на вечную агонию. Монотонные, повторяющиеся действия и движения структурируют изображение.

Истории больше нет, она предана пустыне, проклятию и забвению, только образы, формально строгие, иссушенные до знака. Такова современность, выглядящая архаикой и сказкой, накапливающая радиоактивные отходы анахронизмов и мусор исчезнувших времен, собирающая архив непригодного к жизни, подменяющая жизнь памятью. Таково сопротивление мусорщика, выбирающего небытие для всего, что покинуто, для призраков, времени, архивов, себя. Но где взять двадцать лопат земли сверху – прикрыть останки жалкого, человеческого?