«Ваня» — зрелый дебют Клавдии Коршуновой

Двенадцатилетний Ваня Морозов (Иван Агранович) живет с мамой в небольшом домике в деревне Заборье Костромской области. У них с «друганом» Петей (Александр Цыганов) на бесконечных зимних каникулах дел невпроворот: катания на ледянке под предзакатным морозным солнышком, неловкие полеты на тарзанке среди елок. Утром — хлопья с молоком. Вечером — телевизор. Жизнь.

Но однажды мама (Анна Шевчук) вернется из городской поликлиники, где ей поставят смертельный диагноз. И значит, надо срочно решать-определять Ванину судьбу. Мама словно примороженная, прибитая: ноль эмоций, слез, внешних проявлений переживаний. Надо сосредоточиться, подготовиться. С нотариусом завещание оформить, чтобы всё — сыну. Куртку на вырост купить. На следующий год сгодится. Будет ли мама в следующем году — вопрос, но куртка точно будет. Едут присмотреть в Костроме детдом, там вроде и квартиру в 18 лет дают. Наталкиваются на злобную директрису, которая не понимает, как можно сдать ребенка в «учреждение». Роль мамы, в одиночестве поднимающей сына, писалась под Анну Шевчук. Она минимальными красками передает едва намеченный пунктиром психологический парадокс своей героини. Ее любовь к Ване удивительным образом и лишает ее возможности проявлять это чувство вовне, манифестирует себя через тишину, деловитую сдержанность, даже внешнюю отстраненность.

На плечи ребенка валится неподъемная беда. Ночью он прислушивается к маминым едва заметным вдохам и выдохам, удостоверяется, что та жива. Но чаще всего Ваня задается несущественным еще вчера, а уже сегодня — самым актуальным вопросом: кто его отец? И если тот действительно работает в московском банке, как рассказывала мама, то и проблемы все разрешимы. 

С этого момента поиски вымышленного отца превращаются в идею фикс. Дабы заработать на путешествие и починить покоцанный драндулет-мотоцикл Ваня с Петей идут подрабатывать в мастерскую шиномонтажа местного автослесаря дяди Славы (Константин Итунин).

Клавдия Коршунова уверенно вышагнула из актерской профессии в режиссерскую. Ее картина, внешне очень простая, на самом деле сложно и тонко устроена. За драмой взросления, изживания травмы безотцовщины — важнейшая история возвращения, поиска своего дома, которого, по сути, лишены юные герои. Подростки из неблагополучных семей полностью предоставлены самим себе. Их матери затурканы непредсказуемостью каждого дня, истерзаны заботами, работой, нерешаемыми проблемами, безденежьем. А за большим ручьем, в который стекаются талые воды из окружающих лесов, — похожий на корабль дом-мечта, словно с новогодней открытки. Его построил «немец» (Юра Борисов), которого в действительности зовут Виктор: когда-то он учился в школе с Ваниной мамой, сколько-то лет прожил в Германии, обзавелся семьей. И теперь вместе с женой и дочками вернулся на родину.

Перед Ваниными глазами, словно чудо из чудес, на поднимающемся террасами участке Виктора загораются нарядные декоративные шары — светильники, ведущие к сказочному дому, внутри которого большая семья у камина смотрит мультфильм «Заколдованный мальчик». Кадр с Ваней, застывшим у стеклянного фасада дома, завороженно наблюдающим за почти осязаемой идиллией теплого домашнего рая, напоминает и андерсоновскую «Девочку со спичками», и «Мальчика у Христа на елке» Достоевского, и детей-скитальцев из печального святочного рассказа Киры Муратовой «Мелодия для шарманки». И сам этот мультфильм про мальчика, улетевшего из родного дома со стаей гусей, вернувшегося повзрослевшим и поумневшим, и само это видимое «семейное счастье» в теплых отсветах живого огня заколдовывает Ваню, представляясь каким-то чудом.

«Ваня» — дефицитный пример (в эпоху тайтлов и неуклюжих потуг любой ценой привлечь зрителя) человеческого кино. В нем узнаваемая жизнь и быт провинциальных будней даны в подробностях фактуры, в простых, приземленных и повседневных проявлениях. Вечерами Ваня «под телевизор» стирает. Они с Петькой любому заработку рады: хоть собаку старого соседа-тракториста похоронить, хоть дорогу ночью расколотить, чтобы лакшери-тачка в местной автомастерской дяди Славы оказалась. Здесь не просто цепкий взгляд автора, тщательность выделки, но и субъективность детского ракурса.

Понятная предметность не убивает поэзию, воздух и свет сквозят едва ли не в каждом кадре. Жизнь между зимой и робкой неуверенной весной. Снег еще не стаял, можно нестись с холма на ледянке, но ручей уже разбивает лед, на проталинах ярко желтая прошлогодняя трава и высохшие зонтики борщевика. Оператор Екатерина Смолина ловит камерой скромные саврасовские пейзажи, застает их в мягком свете и приглушенной палитре. Подвижные тонкие тени на снегу, розоватые в закатных лучах верхушки леса, с трудом, но пробивающееся сквозь серое небо солнце — в изображении нет беспросветности. Это совершенно другая работа, непохожая на визуальное решение исторической драмы «На этой земле» (также снятой Смолиной): эффектную живопись, неожиданные ракурсы, внезапные крупные планы, парение камеры под небесами и ее взлеты к небу. Изображение в «Ване» обманчиво приземленно, бесшовно вписано в общий контекст неброской картины русской провинции.

Реальность сосуществует на равных правах с иллюзорным. Проза — с волшебством. Неоправданной, но неубиваемой надеждой на лучшее. И «родное пепелище» здесь выглядит вполне узнаваемым. И закольцовывается история сказочным сюжетом со всплывшим в прологе из реки гигантским змеем. Лежит он себе на краю деревни на грязном снегу — черный, гладкий скользкий. В финале жители Заборья его обложат досками из прогнивших заборов и символически сожгут. Зима — уходи. Змей в сказке про Ивана-царевича, который не столько отца, сколько счастье искал, непременно должен быть побежден. 

Это история и о том, как через болезненный поиск реального или призрачного отца молодой герой пытается собрать по осколкам собственную идентичность и, что не менее важно, найти опору в зыбком, уходящем из-под ног мире. Получится не у всех, но сам поиск делает прочнее.