Форма и содержание фестиваля «ЦИКЛ»: разговор с кураторами

Сергей Кулешов. Давайте попытаемся дать определение: что вообще такое фестиваль «ЦИКЛ»? Сегодня, в эпоху конфликта между большими институциями и низовыми инициативами?

Александр Зубковский. Обсуждая этот фестиваль, мы все время возвращаемся к его принципиальной эклектичности. На нем каждый сможет найти что-то органичное себе. Есть предельно серьезные вещи, вроде ретроспектив с уважаемыми приглашенными гостями. Есть экспериментальные программы. Есть другой полюс, нечто совсем неожиданное, перформативное даже, например наш киношатер.

Сергей Кулешов. Расскажи о нем.

Александр Зубковский. В одном из залов стоит палатка, в которую могут поместиться всего несколько человек, ее украсила выдающаяся художница и режиссер Настасья Лапшина. Палатка выглядит как что-то среднее между буддийским дацаном и надувным батутом из парка развлечений. Внутри нее вертикально расположен большой телевизор. На нем мы будем показывать специально снятый экспериментальным режиссером Антоном Лукиным триптих вертикальных фильмов. И все это соседствует, практически единовременно, с пленочным кино, с разговорами с Наумом Клейманом и Юрием Норштейном. Мне очень нравится думать об этом соседстве, и я вижу в этой парадоксальности, антонимичности главную черту фестиваля. Вдохновляющую.

Руслан Симаков. Продолжая Сашину мысль, хочу сказать, что в некотором смысле у нас каждая программа равна своему куратору, — я имею в виду, что программы отражают профессиональные интересы каждого из нас. Получился промежуточный итог тех кураторских линий, что мы развивали на протяжении первого года работы «ЦИКЛа».

Дмитрий Лукьянов. Все пришли оттуда, откуда пришли.

Сергей Кулешов. Идти вместе — миссия?

Александр Зубковский. Сейчас страшную вещь скажу: миссия — в экспансии. Потому что на этом фестивале может произойти что угодно. Он равен Москве, как месту проведения.

Дима Лукьянов. Расскажи свою теорию про другие фестивали!

Александр Зубковский. Ну тут у меня простое соображение. Большинство фестивалей в целом сильно топографически привязаны. Вот, скажем, «Послание к человеку» невозможно в отрыве от барной культуры Санкт-Петербурга. А Москва же это максимально расщепленное пространство. И «ЦИКЛ» — модель этого расщепления в миниатюре. 

Сергей Кулешов. У вас были вообще альтернативные варианты названия? С одной стороны все лаконично, ясно и максимально конкретно. С другой — несколько лениво.

Александр Зубковский. «ЦИКЛ» — это ядро интересов людей, которые в нем работают, неотъемлемое первоначало фестиваля. А потом эта волна может разлетаться дальше — например, у нас будут дополнительные показы в Мультимедиа-Арт-Музее, а позже в Петербурге. Поэтому название необходимо для обозначения этой точки отчета и других вариантов не было.

Сергей Кулешов. Давайте прицельно обсуждать программы. Начнем с российской? Ее собирали Саша, Наташа и Дима. Вам слово.

Дмитрий Лукьянов. Мы занимаем странную позицию: где-то между конвенциональными смотрами, вроде ММКФ, «Окна в Европу», «Короче» etc. и нашими любимыми андеграундными междусобойчиками.. Мы где-то посередине. Вот такое от меня троеточие. А серединность объяснит Наташа Лютик.

Наташа Лютик. Подставил! Рефлексия возникла, когда я осознала себя частью фестивального процесса. Собирается ли у нас общий лейтмотив? Ну как минимум находят свое отражение разные специфики взгляда автора на мир: есть ландшафтное кино, есть текстурное, есть обращение к прошлому и будущему, есть совершенно неожиданное для конкретных авторов. Той же Габриелы Селивановой, которую я довольно давно знаю, но в кардинально ином ключе. А с фильмом «Я улыбаюсь)» Габи достигла какой-то неописуемой режиссерской легкости.

Некоторые показы я особенно жду, например сеанс с дебютной картиной Марии Паламарчук Twenties. Фильм, полный честности и доскональности, который идет в паре с не менее радикальной found footage работой «Юбиляру посвящается» режиссера Мамедова.

Александр Зубковский. Эти неожиданности обладают большой ценностью. Я поэтому ставил лично перед собой задачу найти каких-то новых интересных ребят, неизвестных мне до этого авторов. Отдаю себе отчет в том, что, видимо, это связано с тем, что я никогда не принадлежал к какой-то тусовке киношкол и узнаю много нового сейчас благодаря фестивалю. Например, классное кино появляется из «Киноколледжа 40»!

Наташа Лютик. Который в этом году, как свидетельствует далеко не только наш фестиваль, сверхпродуктивен, становится новым местом силы. 

Сергей Кулешов. А как вы снимали противоречия между друг другом при отборе? Раз уж есть цель достичь «срединности», кого-то открыть и т. д., а фестиваль делается вообще впервые?

Александр Зубковский. Тут интересно, что изначально я должен был собирать эту программу в одиночку. Меня Руслан, помню, спросил: «Это же твоя кураторская задача, как ты ее решать будешь?». А я ответил: «Антикураторски». И позвал Диму, Наташу, чтобы максимально подавить свои вкусовые предпочтения, а еще — избежать фаворитизма. Хотел действовать по формуле «пусть растут все цветы», сделать максимальное количество сеансов с диким разбросом.С кураторским подходом и созданием каких-то монолитных высказываний мы встряли. Надо было ломать либо себя, либо конвенции отбора. Решено было сломать второе!

Сергей Кулешов. Как будут q&a проходить?

Александр Зубковский. В присутствии практически всех авторов. Опять же, цель создать плотный человеческий поток с пространством для взаимообмена энергиями. Так как расписание плотно сбито, надеемся на какую-то центробежную силу.

Сергей Кулешов. Дима, ты собрал международную программу коротких метров. И там невооруженным взглядом заметен упор на эксперименты и пограничность. Расскажешь, чем руководствовался при составлении?

Дмитрий Лукьянов. Первичным импульсом стали воспоминания о программах MIEFF, в частности о том, как там действовал Дима Фролов с его интересом к постинтернет- и посткибернетической аутентике. Ко всему, что планомерно ведет от конвенций к видеоарту, галерейному кино и т.д. Как ранее сказали Саша с Русланом, наши программы — компиляции и хайлайты всей нашей деятельности внутри «ЦИКЛа». Если кто-то задастся целью прошерстить наш телеграм-канал, он увидит, как еще полгода назад я предсказывал для себя эту программу спецпоказом видеопроекта film01 от нью-йоркской группы художников angelicism01. Тогда кат фильма был сделан специально для сеанса в Москве, и сейчас в моей программе есть кейсы, когда версии работ точечно подготовлены к фестивальному показу у нас.

Сергей Кулешов. А как твоя программа сообщается с международной программой полных метров? Или, наоборот, входит с ней в конфликт?

Дмитрий Лукьянов. Просто программа п/м, которую набрал Саша, оказывается порталом на большие фестивали — Роттердам, Локарно, Венеция. Ты заряжаешься чем-то масштабным и знаковым, а затем, вместе со мной, ныряешь в мир нефорских фестов. 

Сергей Кулешов. Значит, порог вхождения выше? Как мне показалось во время изучения программы, ты наоборот ставишь зрителя в пограничную ситуацию. С одной стороны, это плоть от плоти экспериментальное кино, требующее, в первую очередь, открытости новому опыту. С другой, эти фильмы работают как адаптации — Кьеркегора, опыта игры в World of Warcraft и т. д., — а значит, предполагают, что публика владеет каким-никаким контекстом.

Дмитрий Лукьянов. Интерес к адаптации чего-либо к экспериментальным практикам — область моего личного интереса. На том же уже упомянутом MIEF, скажем, куратор брал на себя право зацементировать контекст и загнать в него все фильмы, а зрителю оставалось высиживать весь сеанс с этим контекстом бок-о-бок. Мой же зрительский опыт говорит о том, что доверие куратора к публике оправдывается, если он верит, что кто-то в зрительном зале и читал Кьеркегора, и играл в WoW. У нас в «ЦИКЛе» было достаточно возможностей убедиться в том, что не стоит бояться эрудированности зрителя.

Сергей Кулешов. И все таки мне кое-какое настроение удалось уловить. Как будто каждая из работ тем или иным способом проецирует апокалиптическую атмосферу.

Дмитрий Лукьянов. Недаром это очень актуальная программа. Не зря есть и кураторская подвязка к интернет-эстетике, которая, в свою очередь, активно интерпретирует положения темной философии и прочей модной эсхатологии. 

Сергей Кулешов. Саш, а как тогда возникла международная программа полнометражных фильмов?

Александр Зубковский. Она собрана из содержания свежих лайнапов фестивалей категории А. Все, что мне показалось интересным за этот год из снятого молодыми режиссерами. Я делал программу «Новое зарубежное кино», активно провоцировал и поддерживал контакты с яркими авторами. Так вышло, что подоспело несколько новых полных метров от этих самых контактов. Горячо любимая мною Ким Торрес сняла первый свой полный метр, показала мне — и я, ахнув, сразу взял в программу. Или Николас Переда, ставший настоящим другом ЦИКЛа, попал на фестиваль по тому же принципу. Преимущественно у нас будут картины, использующие конвенциональные приемы, но зачастую подрывающие, деконструирующие их изнутри.

Сергей Кулешов. Как именно?

Александр Зубковский. Это шесть очень разных фильмов, что принципиально. Они и должны сталкиваться, наэлектризовывать пространство своей контрастностью. Например, «Хроника» от фотографа Мартина Коллара — практически бессловесная попытка наблюдения за реальностью в духе работ фотографа Александра Гронского, известного своими пейзажными снимками города. А рядом с ней — практически мамблкор Николаса Переды, забавный фильм «Все остальное — шум», показанный в Берлине. Тишина и многословие, короче.

Сергей Кулешов. Марк, давай включим тебя в разговор. «Ретроспективная программа японского экспериментального кино с пленки» — звучит как вызов даже на фоне остальных программ.

Марк Петровицкий. И этот фестиваль, позволю себе добавить, вызов сам по себе. Вот даже и каким-то личным травмам: то, что я ни разу не бывал на MIEFF — моя боль. Читаю о каких-то программах — о той же ретроспективе Дорски с пленки — и сердце рвется. Отчасти избыть эту боль и предстоит моей программе. Начнем с того, что она по-сути единственная отвечает генеральной линии «ЦИКЛа»: показы будут проводиться с оригинальных носителей, которые доехали из Японии и сейчас лежат у меня в холодильнике.  

Сергей Кулешов. Почему именно Япония?

Марк Петровицкий. Я большую часть года ей занимался. И быстро понял, что, в связи с доступностью той структуры, которая сложилась вокруг их независимой индустрии, с ними гораздо проще работать, чем с европейцами и американцами. А открыл для себя японское экспериментальное кино году я в 2022-м. Смотрел фильмы на YouTube, во «ВКонтакте», ухищрялся, чтобы получить ссылки. А теперь храню оригиналы буквально под боком. С ума сойти. Все пленки передал легендарный режиссер японского андеграунда 1990-х Кендзи Ониши. Мы с ним уже два года на связи. Это человек особой интонации, поэт. И по доброте душевной он согласился передать в наш архив практически всю свою фильмографию.

Сергей Кулешов. Расскажи о структуре своей программы.

Марк Петровицкий. Их, собственно, две. Одна из них — разношерстная, состоящая из работ трех режиссеров. Все это друзья Кендзи Ониши, которые буквально скинулись и прислали нам пленки. Показ одной из них будет во всех смыслах перформативным: согласно завещанию автора, фильм должен демонстрироваться с измененной скоростью проекции. Сама работа подразумевает разрушение, переклеивание, миксование форматов 16 мм и 8 мм. Я сам ее еще не видел, так как дома нет 16 мм проектора, познакомлюсь уже на фестивале. Ну а вторую программу составят непосредственно 4 фильма Кендзи Ониши. Мой первый показ в «ЦИКЛе» когда-то был показом его ретроспективы. Теперь все красиво закольцовывается.

Сергей Кулешов. Мы тут много говорим об актуальности. А ты как будто своей программой избегаешь попадания в эту ловушку.

Марк Петровицкий. Я чувствую себя немного отстраненно. Т.к. программа, внешне по крайней мере, не вписывается в текущую социокультурную реальность. Она не столько даже неуместна, сколько существует в параллельной плоскости. Когда начинал еще этот цикл показов, объяснял и себе, и зрителям: «Сейчас идет ревайвал 8 мм пленки, почему бы не посмотреть, как японцы работали с таким изображением». Теперь, накануне фестиваля, меня заботит уже не столько просветительская задача, желание отразить простоту и непосредственность, с которой работали те или иные авторы, сколько собственная разочарованность в кураторской манифестации как таковой. Меня по-большей части не занимает зритель. Первостепенен сам процесс экспонирования элементов живого процесса, который где-то когда-то был.

Сергей Кулешов. Довольно актуально звучит, как мне кажется, твоя тоска по отсутствию у нас аналогичного процесса.

Марк Петровицкий. Конечно. Я фрустрирован тем, что Россия не встроена — или встроена слабо — в мировой контекст экспериментального кино. И, когда в 2023-м я начинал заниматься кураторством, моя цель была простой и глобальной одновременно: сделать все, что от меня зависит, чтобы перевернуть ситуацию. А то ведь что получается: был у нас авангард представлен Дзигой Вертовым в 1920-е, некрореалистами — в 1980-е. И все, вектор развития упирается в эти величины. Мне это принципиально неинтересно.

Сергей Кулешов. Руслан, ты, я вижу, возразить хочешь? Может, заодно и о своих ретроспективных программах — Иоселиани и Пелешяна — расскажешь?

Руслан Симаков. Я понимаю откуда растут ноги у мысли Марка о шестидесяти годах пропасти между авангардом 1920-х и параллельным кино. Она отнюдь не беспочвенна. Это вопрос к нашей истории искусств, приучившей считать, что все происходит из хронологической смены парадигм и стилей. Дескать, сперва были какие-то дикари с камерами, потом пришли Эйзенштейн и Вертов, затем военное кино, потом сталинизм, затем оттепель, потом застой и, наконец, все взорвалось перестройкой. Но даже в самые темные периоды отечественной истории сохранялись очаги независимой культуры — и в литературе, и в живописи, и, в частности, в кинематографе. Ретроспективы Иоселиани и Пелешяна — попытка расширить контекст, продолжить разговор о тенденции независимости, пусть эти два автора и полярны друг другу.

Сергей Кулешов. Расскажи об этой полярности и о том, как она влияет на восприятие программ.

Руслан Симаков. Начнем с Иоселиани. Это пример автора, не только несводимого к советскости или к антисоветскости, но вовсе не встраиваемого в эту парадигму. Асоветский, если угодно, режиссер. Формально принадлежа оттепельному поколению, он тем не менее и к нему имеет опосредованное отношение. Ставим рядом кино Иоселиани и кино Хуциева — и контраст налицо. Оттепель ведь подразумевает процесс замерзания и оттаивания. А у Иоселиани и оттаивать нечему, все пронизано теплом. Не знаю уж, виной ли тому горы, цветы, вкусные помидоры, хорошее вино, но что-то мешает навесить на его фильмы ярлык какой-либо из известных нам периодик советского кино. В картинах Иоселиани я ощущаю присутствие нездешнего воздуха, не успевшего забродить. И чем чаще мы взываем к таким фигурам, тем продуктивнее наше понимание нелинейности истории кино. 

Сергей Кулешов. Я тут даже трикстерство вижу с твоей стороны. Нет ли некоего вызова в том, что ты зовешь обсуждать Иоселиани, который, как ты сам сказал, имеет опосредованное отношение к оттепели, канонических шестидесятников — того же Юрия Роста, Наума Клеймана, Юрия Норштейна?

Руслан Симаков. Зову их потому что они были друзьями Иоселиани. Они, как и Отар Давидович, представляют тот же тип человека — человека внутренне свободного. 

Сергей Кулешов. В чем полярность Пелешяна по отношению к Иоселиани?

Руслан Симаков. Он внутри своего творчества движим совершенно иными импульсами. Артавазд Ашотович остался одним из немногих художников, которые после краха раннесоветского авангарда сохранили веру в большие идеи. Он, понятно, прямой наследник Вертова, но лично меня занимает его истовое убеждение в существование идеалов. То, что ему хватило смелости взять и поменять синтаксис киноязыка, сам принцип построения монтажной фразы, вдруг у него приобретшей этическое измерение. Если Иоселиани весь свой кинематограф посвятил наблюдению за тем, как чьи-то идеи рушатся на глазах, то Пелешян занят выстраиванием альтернативных через эпическую форму. Начнись кораблекрушение, Отар Давидович предложит сесть, выпить, спеть песню — и в этом не будет никакого ресентимента. А Артавазду Ашотовичу непременно нужно будет сделать выбор: спасти или вынести приговор. Коль уж мы много говорим о каких-то противоречиях, из которых соткан фестиваль, то тут налицо противоречие между двумя формами мироощущения.

Сергей Кулешов. Давайте поговорим про закрытие. Оно тоже выйдет экспериментальным и, как я понял, перформативным. Показ фильма Марка «Несмонтированный» с пленки в озвучке от звуковых художниц Tatiana Khalbaeva и lamiya al durakhi. Инициатором, как я понял, была Наташа?

Наташа Лютик. Да, на меня фильм Марка оказал неизгладимое впечатление. Я потом пару недель ходила и думала о том, как я могу его переосмыслить. И еще раз показать, потому что, кажется, эта работа вызывает зависимость. Вот и позвала двух своих приятельниц Таню Халбаеву и Ламию Аль Дурахи. Это две звуковые художницы, саунд-дизайнеры, да и художницы в широком смысле. Показалось органичным переосмыслить тот фильм, который сам себя мыслит перформансом: Марк ведь никогда не знает, какую катушку достанет. Примерно так же девочки ведут свою работу со звуком, вот Таня, скажем, себя называет «полевым художником». Сейчас я, посетив пару репетиций, нахожусь в диком предвкушении от готовящейся звуковой импровизации. А о своем фильме лучше расскажет сам Марк.

Марк Петровицкий. С самим фильмом все довольно просто: это компиляция всего, что я снимал с начала 2024-го по середину 2025-го. Мои повседневность и бытность, мое взаимодействие с миром и с друзьями. Это такой ценный личный материал, проходящий через фильтр проекции, способ демонстрации и т.д. Как Наташа и сказала, никогда не известно, в том числе и мне, какую пленку я сейчас достану. Потому что мне лень об этом думать, лень выстраивать и предзадавать какой-то нарратив. «Несмонтированный» же. А Наташино предложение свалилось буквально с неба на голову. Я в ней, в голове, как бы держал идею провести показ фильма с живым озвучанием: либо мощный диджей-сет с танцевальной музыкой, чтобы создать контрапункт, либо погружение в гипнотическую природу материала с помощью подходящего аккомпанемента. Пришли мы ко второму случаю. Звук полностью растворяет зрителя в переливании, искрении, мерцании света, которые, вероятно, и становятся главными составляющими фильма.

Дмитрий Лукьянов. Long…

Наташа Лютик. Live…

Александр Зубковский. «ЦИКЛ»!

Руслан Симаков. Пойдемте курить, пока программ не стало еще больше.