 |
Без рыночной идеологии реформы в россии обречены
Есть вопросы, которые кажутся настолько банальными, что и задавать их публично как-то неловко. Если и делаешь это, то исключительно в силу не покидающей тебя подозрительности: неспроста же именно эти, такие очевидные вопросы, не произносятся вслух. Один из них: чем объяснить нынешний идеологический заказ на тотально негативное восприятие происходящего? Всеми группами населения любых как общих, так и частных обстоятельств.
Пять лет в нашей стране идет массированная пропагандистская атака на разнообразие в оценке действительности, на ее естественную соразмерность, когда есть место недовольству и гордости, радости и разочарованию, активности и равнодушию. По всем каналам формирования общественного мнения практически любыми возможными способами утверждается, я бы даже сказал навязывается, только одна мысль, одно психологическое ощущение: как невыносимо отвратительно все мы стали жить после 1991 года.
Восемь из каждых десяти информационных сообщений полны отрицательных эмоций («произошла авария», «уменьшился объем», «забастовали учителя», «убит предприниматель», «в наше ужасное время»). По телевидению, на радио, в газетах не пропускается, подвергается подсознательной цензуре практически любой позитивный сюжет, который бы позволил российскому зрителю, слушателю, читателю хоть на мгновение испытать чувство уважения к своей стране. Власть непременно рисуется как сборище негодяев и лихоимцев (то генпрокурора арестовали за потворство подозрительной фирме, то всесильный первый вице-премьер способствовал приватизации бандитами национальной алюминиевой промышленности, то бывший командующий Тихоокеанским флотом «под шумок» продал в собственных интересах несколько авианесущих крейсеров). Разве можно после подобных массовых разоблачений не ненавидеть «государевых людей», а заодно и любые институты нынешней власти?
Миллионы людей так долго убеждали, что все происходящее вокруг чудовищно и аморально, а сами они живут в такой немыслимой бедности и разрухе, что постепенно им пришлось поверить в отвратительность собственного существования. Совершенно независимо от того, как человек живет на самом деле. Тут ведь важно самоощущение. Покупая в собственность автомашины (за пять лет их количество увеличилось вдвое, достигнув 15,8 миллионов), квартиры, строя дачи, выезжая в дальнее зарубежье (рост в 20 раз, только отдыхающих там по турпутевкам 3,5 млн. в год), несравненно лучше питаясь и одеваясь, мы абсолютно уверены, что практически все живем так тяжело, как никогда прежде. Частный пример: моя коллега, кинокритик, в минувшем году побывала в командировках в Берлине, Венеции, Бостоне, Мангейме, Карловых Варах, в двух-трех поездках внутри бывшего СССР, имеет прекрасную квартиру, процветающих взрослых детей, гарантированную работу с достаточно высоким статусом, меняет наряды каждый день… и при этом живет с искренним и нескрываемым чувством личной и общественной катастрофы.
И так каждый, с кем ни поговори. Вы это прекрасно знаете. В какой-то момент мы, буквально поголовно оказались снабжены твердым убеждением: все очень плохо в нашей стране! И, конечно же это самое главное никакого просвета впереди!
Данные Госкомстата РФ свидетельствуют: 21 процент населения России (31,5 млн чел.) в мае 1997 года жили ниже прожиточного минимума, что на 9,7 процента меньше по сравнению с аналогичным периодом 1996 года; денежные доходы и расходы увеличились за тот же период на 20 процентов до 629 трлн и 617 трлн соответственно (хотя, об этом не принято говорить произошел настоящий взрыв притязаний), а каждый пятнадцатый россиянин считает себя относительно состоятельным.
Задавались ли вы вопросом, почему нуждающиеся треть населения продолжает диктовать свой способ видения жизни всей стране? Почему идеология меньшинства так успешно завладела сознанием всей нации? Почему фильмы, телепередачи, газеты, журналы, общественное мнение так целенаправленно подобной тотальной завербованности не было при ЦК КПСС заставляют всех нас идентифицироваться непременно с несчастными, с убогими, с бедными обязательно с не-способными? Никогда с преуспевающими!
Уже с начала 90-х годов требованием времени стало отсутствие в кино и на ТВ позитивной информации, тем более положительного героя. Общество ельцинской эпохи художниками и комментаторами без принуждения, по собственной воле показывается как мир полного разрушения, бездуховности, насилия и коррупции, а жизнь конкретного человека как сплошное поражение. Россия уверяют нас со всех экранов страна, где принципиально невозможны хэппи-энды.
Если бы это было только так, как нас заставляют думать, и в нашей жизни действительно царила одна чернуха, то тогда как объяснить притягательность России для западных инвестиций? Так, согласно данным, опубликованным в феврале The Wall Street Journal Europe, общая капитализация (суммарная рыночная стоимость ценных бумаг) российского финансового рынка к сегодняшнему дню достигла 50 млрд долларов. По темпам роста этого показателя Россия является лидером среди всех развивающихся стран мира. Или другая деталь: чем объяснить возрождающуюся буквально на глазах из чрезвычайного социалистического запустения и грязи Москву?
Я убежден, что мы имеем дело с целостной, куда более изощренной и эффективной, чем постсталинская, общенациональной идеологической доктриной безысходности, в явной или косвенной пропаганде которой участвуют практически все без исключения общественные силы. Именно она не позволяет людям высвободиться из состояния потери жизненных ориентиров и личной подавленности.
Кому выгодны безнадежность и прибедненность?
Конечно, коммунистам, бездельникам, националистам так называемой оппозиции, это понятно. Но ведь в создании психологической атмосферы беспросветности самую активную, поистине вдохновенную работу выполняет российская творческая интеллигенция. Став еще десять лет назад свободной, неподцензурной, она таким образом реализует свои чаяния. Не председатель же Госкино А. Медведев, не президент НТВ И. Малашенко, не генеральный продюсер ОРТ К. Эрнст, не президент Национальной ассоциации телевещателей Э. Сагалаев принуждали все эти годы независимых художников готовить нашу страну к апокалипсису, не насильно же они финансировали пессимизм, рассказы о страданиях и паталогии?
Я согласен, что суперсенсации делаются на очень плохих новостях. Только они вместе с шокирующими общество разоблачениями дают изданиям заметное увеличение тиража, а следовательно и доступ к настоящей рекламе, и большим гонорарам авторов.
Понимаю также, что интеллигенция десятилетиями воспитывалась ненавидеть власть. Но принимающие решения политики не могут не осознавать, что на компромате, на подковерных и закулисных играх, даже на ловкости избирательных технологий невозможно построить развитую политическую систему. Тем более вырастить гражданское сознание. Национальные лидеры не могут выезжать лишь на топливе телевизионных имиджей и своей пресловутой харизмы. Политик обязан обзавестись внятным и притягательным для населения комплексом собственных идей, без которых не могли обойтись Петр I и Бисмарк, Рузвельт и Черчилль, Джугашвили и Шикельгрубер.
Я не верю в то, что официальные идеологи «партии власти» не понимают: миллионы их подопечных до сих пор ценностно обезвожены, попросту интеллектуально и эмоционально болеют от отсутствия психологически внятной им модели будущего.
Не верю я и в то, что преуспевающие капитаны российского бизнеса В. Потанин, М. Ходарковский, А. Смоленский, Б. Березовский, В. Аликперов и многие другие не отдают себе отчет в том, что умонастроение народа есть главнейший фактор не только государственного строительства, но и чуть ли не самый мощный ресурс актуальной экономической жизни. Без целенаправленного воздействия на ценностные мировоззренческие представления масс не может эффективно решаться ни одна фундаментальная прагматическая задача.
Пример: как известно, наша страна нуждается в инвестиционных вложениях. Каждый месяц все правительственные институты, пресса, аналитики нервничают: выдаст ли международный валютный фонд очередной транш кредита в 350 млн. долларов? Ради этого подчас пересматривается национальная экономическая политика, Черномырдин регулярно расшаркивается с Кондесю, докладывая ему: «Мы отпустили цены на энергоресурсы, боремся с естественными монополиями, сдерживаем инфляцию». Между тем уж само-то правительство прекрасно осведомлено о том, что гораздо больше денег, чем дают нам международные организации, заморожено у родного населения. Только в Сбербанке сейчас складировано 102,6 триллионов рублей, да еще в коммерческих 35, всего 137,6 триллионов (год назад 67,6 трлн). Это, как вы понимаете, официальная статистика. По подсчетам специалистов, соотношение зафиксированных денег к потаенным, то есть хранящимся дома «в чулке» и вывезенным за последние годы за границу, соотносится как один к трем. В целом получается 70 75 миллиародов не работающих на Россию в прямых инвестиционных проектах «домашних» долларов. И. Дискин, который специально занимался этой проблемой, уверяет, что денег в стране намного больше, чем наша экономика по самым оптимальным оценкам способна освоить.
Эти колоссальные по своему потенциалу средства не работают исключительно потому, что у российских граждан в отличие, скажем, от тайваньца Джефри Ку президента Ассоциации банков Азии, собирающейся инвестировать в нашу экономику в ближайшие два года до 1 трл. долларов, нет кредита доверия к существующему устройству общества, к способу хозяйствования. К нынешней власти. Наш народ не вкладывает свои личные деньги в родную страну по причинам чисто идеологическим! Как хорошо, что аналитики Джефри Ку не смотрят московское телевидение.
Меня никто не убедит в том, что отечественные хитроумные предприниматели по наивности или неведению не финансируют формирование прорыночных представлений своих сограждан. Не рассчитывают же они вечно зарабатывать на перепродаже энергоресурсов и передвижении денежных потоков. Чтобы гигантская масса потенциальных частных потребителей самозабвенно зарабатывала и покупала, покупала, покупала… у соотечественников должны быть безусловно притягательные цели и жизненные идеалы. Должны быть культ успеха и оптимистические планы на будущее. Зримый образ этого будущего. В насквозь филологической стране, где по чьему-то точному выражению «и колбаса растет из слов», где столетиями за слова убивали и миловали, мы вдруг вообще оказались без внятно артикулированных национальных идей, с голыми, без серьезных мировоззренческих программ, лидерами.
Уверен, что сие не чей-то злой умысел, не заговор ЦРУ и не стечение фатальных обстоятельств. Есть, видимо, некие чрезвычайно важные социокультурные причины, вследствие которых никто (!) коммунисты тут не в счет, поскольку получили свою идеологию по наследству от Ленина не дает животворный социальный заказ на массовые позитивные мифы. При этом все уверены: без таких мифов у реформируемой системы нет вообще никаких шансов.
Что сей сон значит?
Моя гипотеза: сложившейся в минувшие годы в нашей стране системе экономической жизни рыночная (как либеральная, так и консервативная) идеология не нужна и даже противопоказана.
Несмотря на сотни тысяч описаний и анализов нового российского уклада, признаемся, до сих пор он остается достаточно противоречивым, смутным и, я бы даже сказал, фантомным. В массовой литературе бермудский треугольник современного отечественного экономического устройства часто описывается старыми понятиями «криминальная» или «теневая экономика». На использовании этих, по сути оценочно-публицистических еще со времен социализма определений все и заканчивается. Даже в специальных изданиях ее функциональные законы и практические механизмы не штудируются. Я имею в виду не отдельные скандальные случаи кто, сколько и где украл эти сведения все обожают обнародовать, а именно так называемую теневую экономику как отлаженную социо-экономическую Систему.
Для себя я придумал другой рабочий термин, позволяющий, на мой взгляд, фиксировать целостность, универсальность и действенность этой системы не только как экономической. Сегодня, думаю, очевидно, что рассматривать как нечто отдельное экономику, культуру, мораль, повседневную жизнь большой этнокультурной общности бессмысленно. Способ хозяйствования, мировоззрение населения, стереотипы его досуговой и прочей активности все это представляет некую единую протоплазму деятельности с очень сложными каузальными связями и зависимостями. Экономика Германии стала мощной не только благодаря принятым бундестагом хорошим законам, но и, в частности, потому, что немцы в час ночи будут дисциплинированно стоять у светофора и под страхом смерти не перейдут абсолютно пустую улицу на красный свет.
Конечно же, на это много раз обращал внимание Федор Михайлович Достоевский русские люди на немцев не похожи. Зато они, к примеру, знают, куда надо идти, когда тебя посылают: «пойди туда, не знаю куда и принеси то, не знаю, что». Не только идут в то место, но и, как известно, с добычей возвращаются.
Зазеркалье нашей на мой взгляд, лучше ее называть не теневой, а плутовской экономики указывает не столько на уголовно-наказуемую, сколько на любую другую неофициальную, существующую как бы на грани закона, рядом с законом хозяйственную жизнь. Имеется очень много скрытых форм этих связей и отношений. Они так разнообразны, обладают в каждом случае столь творческой природой, что у отечественной науки не хватило адекватных методов их изучения. Ни двадцать лет назад, ни сейчас.
Во-первых, плутовская экономика заинтересована в откровенно плохих показателях. Мы прекрасно знаем, что экономическим субъектам в России очень выгодно сегодня представлять себя бедными, малопроизводящими, ничего не получающими. Все агенты экономической деятельности научились демонстрировать официальным регистраторам не реальную, а максимально прибедненную жизнь. Точно так же как раньше, наоборот, представляли не реальную, а пролакированную.
Налоговые отношения у нас игра мнимостей, а способы законного уклонения от налогов всего лишь этакое хозяйственное хулиганство, которое общественное мнение, признаемся, не осуждает. Кто будет обращать внимание на многие тысячи специальных фирм-чистильщиков, занятых обналичиванием денег. Зачем показывать цифру реальной зарплаты? Лучше сделаем так: по документам вы проводите какую-то фиктивную деятельность допустим, переводите деньги фирме, которая, дескать, консультировала вас по вопросам маркетинга. (Ни в каком суде нельзя доказать, что восемь строчек за консультацию не стоят пяти тысяч долларов.) Так возникает суперматериальная прибыль за несуществующие расходы. В результате в Москве, где средняя зарплата преодолела планку в миллион двести тысяч рублей, реальные доходы больших категорий людей несравненно больше. Но по отчетности и, самое интересное в их сознании проходит именно эта средняя цифра.
Я убежден, что статистика в нашей стране в значительной степени фальшивая, поскольку построена на основании многократно уменьшенных и ухудшенных показателей. Уважающий себя бухгалтер любого предприятия плачет в инспекции: «Видите, какие мы дорогие? Потратили уйму денег два миллиарда, а прибыль, сами посмотрите всего двести тысяч рублей. Вот ведомость. Такой нынче бизнес, ничего не поделаешь».
Во-вторых, в лукавые отношения и фиктивную деятельность прямо или косвенно вовлечены практически мы все. Всюду в мире так или иначе уклоняются от налогов, дают взятки, «прячут концы в воду», но делают это как-то по-другому, по иной, если угодно, социально-психологической концепции. Российская практика подтасовок в этом смысле тотальна как кровеносная система, и оригинальна как настоящее искусство. Она состоит из множества форм, неповторимых структур, невидимых элементов. И задействованы в ней не тысяча коррупционеров и не сотня киллеров, а миллионы самых обыкновенных работодателей и честных трудящихся. Она и плутовская-то именно потому, что, в отличие от социалистической, здесь открытые и скрытые (теневые) составляющие перемешаны в каждом гене хозяйственного действия. Плутовская система сегодня не боится света.
Любой нормальный предприниматель знает тысячи простых и изощренных уловок в описании своей работы. Более того, его профессиональный долг состоит в том, чтобы по-умному ими пользоваться, иначе завтра его не будет на своем месте. Он станет опасен. Такого человека перестанут терпеть, поскольку «с ним нельзя договориться». Если он не плутовской значит ненадежный, значит завтра тебя подведет. Ведь мы взаимозависимы, живем среди бесконечных перетекающих от одного к другому личных поручительств. Плутовскую деятельность уже не назовешь аморальной. Хотя бы потому, что она моральна по отношению к «своим». Тут важно быть «отцом родным» своей команде, коллективу, преданным тебе подчиненным и одновременно нечувствительным к внешнему миру. В нашу социально-экономическую систему встроен огромный многоэтажный дом патерналистски-мафиозных ячеек, связей, перекрытий, лишь частично описываемых в терминах классических капиталистических отношений.
Надо не забыть еще и чиновника сердобольный, он «сидит» не на зарплате, а на «своем кормлении». Практически всюду, где участвуют бюджетные деньги неважно, федеральные или городские это клубок различных хитростей, сокрытий или так называемого отката. Скажем, если ты курируешь нефть, движение бюджетных денег или какой-то фонд, то должен понимать, что тебя поместили сюда не как примитивного взяточника, а как координатора экономических процессов именно в этом месте. Не наместника, а живого человека, который призван обеспечить, можно сказать, мафиозную преданность своим партнерам занятых данным делом специалистов. Ну разве это не феодализм?
Третий важный момент: плутовская экономика заинтересована в том, чтобы ее деятельность представлялась общественности как истинно рыночная. Людям твердят: «То, что происходит вокруг, чем вас пугают ежевечерне с телеэкранов, это и есть настоящий капитализм». Одновременно объясняют, что «рынок и капитализм немыслимы без активного участия государства». Такой симбиоз позволяет предпринимателям легко приватизировать прибыль. При этом ответственность, а подчас и сама собственность, делегированы другим. Потаенная прибыль, таким образом, оказывается максимально частной, а собственность максимально закамуфлированной.
Вспомните старые фотографии Москвы, Питера, да любого города России: на каждом сантиметре улицы реклама «чай от Байкова», «дом Муравьевой», «магазин Елисеева». Все принадлежало кому-то конкретно. С полным объемом прав и обязанностей. Вы часто сегодня встречаете объявления: «телекомпания Гусинского», «академия Аганбегяна», «аптека Кобзона»? Между государственным «Мосфильмом», акционированным ОРТ, приватизированным НТВ и маленькой лавочкой Пупкина на углу вашей улицы практически нет разницы. А ведь это четыре разные формы собственности государственная, акционерная, групповая, частная. Но в России они все действуют практически как одна.
На предприятии, где процессы принятия практических решений и фактического распределения доходов давно приватизировал директор, ведущий себя как восточный калиф, по уставу по «бумагам» власть растворена между пайщиками какого-нибудь АОЗТ или ООО. Поэтому и нет никакой личной ответственности, если решения оказались плачевными. Реальное содержание понятия «собственность» в нашей стране особое, отличающееся от других стран эфемерное: неважно, какая она по своему юридическому оформлению, главное, что она представляет собой по реальной власти, перераспределению функций и фактической прибыли.
Одна из основных драм рынка по-русски состоит в том, что плутовскую собственность пока еще трудно передавать детям. Нет механизма наследования будто бы государственных (или акционерных) заводов, шахт, больниц. И пока эта проблема не решена, многие экономические, а следовательно юридические и психологические отношения принимают потаенные формы, хотя, безусловно, продвижение к настоящей частной собственности все же происходит.
В-четвертых, непременный признак лукавого квазирынка, использующего все преимущества рынка подлинного опора на мифологемы и стереотипы социализма. Поддерживается убеждение за все то, что происходит с человеком, обязано отвечать государство. За зарплату, за пенсии, за финансирование культуры, за рост твоего социального и материального статуса, за удовлетворение расширающихся притязаний. Шахтеры требуют денег не у своего директора, и даже не у губернатора, а исключительно у Черномырдина. Наши люди с 20-х годов привыкли к тому, что деньги им поступают прямо из Кремля раньше от Сталина, потом от Брежнева, теперь от Ельцина. Согласитесь, странно, что государство даже не пытается объяснить своим гражданам, что в условиях рынка зарплату платит не царь, не президент, а работодатель. И наемный работник у ответственного работодателя всегда получает их вовремя.
В плутовской же системе ответственность в большинстве случаев не персонифицирована, а спроецирована наверх к высшему начальству, которое, по мнению обывателя, и определяет: дать тебе деньги, или нет. Результаты труда к этому не имеют никакого отношения. Это, как вы заметили, вообще у нас не принято обсуждать. Можно сколько угодно кликушествовать о падении отечественного производства, но нельзя даже намекнуть о его неконкурентоспособности на внутреннем рынке. Вы слышали, чтобы на это хоть раз обратили внимание Ельцин или Черномырдин?
Еще один пятый важный момент. Никакая система рыночного типа, даже квазирыночная, как сейчас, не может существовать без нормального судопроизводства, и это понятно: огромное количество самостоятельных рыночных субъектов свои конфликтные отношения должны выяснять только в суде. Судебной Среды в нашей стране вообще не существует и никто (плутовская система за этим следит) не поднимает (не на словах) восстания по поводу такого произвола. Общество смирилось с самоуправством всевозможных «крыш» и «служб безопасности». С тем, что сегодня негосударственный аппарат насилия под разными предлогами и в разных формах выполняет на практике функцию судебных инстанций. Приведу поразительную цифру: криминальный и околокриминальный сектор, который регулируется не только преступным миром, но и теми, кто частным образом противостоит ему, располагает сегодня различными группировками, боевиками, агентами численностью, по данным экспертов, в 600 тыс. «штыков» (десять регулярных армий), втрое больше, чем внутренние войска России или одна треть всех ее вооруженных сил. И все они, заметьте, работают!
И, наконец, в-шестых. Важнейшее свойство плутовской системы хозяйствования: она как угодно замедляет, пускает по ложному следу, максимально стопорит, но, безусловно, в сущности не запрещает развитие рыночных отношений.
Почему сегодня, когда, казалось бы, у власти рыночники они так целенаправленно не занимаются психологической адаптацией населения к подлинной рыночной идеологии? Не выращивают в массовом сознании ценностей, способствующих тому, чтобы люди не боялись рынка? Да разве Чубайс, Немцов, Сысуев, Гайдар и их команды, судя по тому, как они высокомерно уклоняются от идеологического обеспечения собственных реформ, не оказываются тем самым косвенно задействованными в служении все той же плутовской системе? Дети тоже часто бегут наверх по лестнице метро, идущей вниз. Как можно было, запуская без гражданской войны суперответственный, кардинальный для судеб страны механизм приватизации, лишить собственный народ необходимых для согласия с ним мифологем? Вот уже много лет все мы расплачиваемся за это трагическое легкомыслие реформаторов.
Людям намеренно не объясняют, что многое из того, что они видят и принимают за рынок, есть его профанация. Без необходимых толкований они не верят и глазам своим тому волшебству, с которым за несколько месяцев 1992 года столь ненавистный им рынок снабдил горами еды территорию величиной в десять тысяч километров; уничтожил проклятие и сердечную мышцу социализма дефицит; создал многопартийную, плюралистическую, разноцветную жизнь.
Без изменения своих самых фундаментальных представлений две трети жаждущих «порядка» россиян никогда не согласится с тем, что настоящий рынок на самом деле справедлив и честен, оптимистичен, всегда поддерживает работящих, он бережлив, обустраивает пространство, несет с собой подлинную революцию возможностей (кстати, она у нас уже произошла).
Новую идеологию, тут скептики правы, трудно придумать. Но кто мешал все эти годы серьезно заниматься реабилитацией частной собственности, объяснением, скажем, того, что рынок это вовсе не ловкая торговля, не обман и надругательство над большинством трудящихся, в чем абсолютно убеждено даже научившееся жить по его законам население нашей страны. В течение многих поколений живущее «на игле» социалистической «халявы», оно до сих пор уверено, что Чубайс, действуя, без сомнения, как «агент мирового империализма», через пресловутые ваучеры отнял у простых людей принадлежавшие им несметные государственные богатства (у каждого по меньшей мере по две автомашины «Волга»).
Кто мешал интеллигенции с горбачевских времен абсолютно свободной, обладающей всей мощью четвертой власти воспитывать у всех нас священное чувство уважения к частной собственности? Особенно к чужой. Или взять на себя смелость разоблачить укоренившуются в подсознании непомерную всеобщую зависимость от бюджетных ассигнований. При том, что известно: как минимум каждый четвертый бюджетный рубль разворовывается. Наоборот, выдержанное в зловонных парах идеологии обреченности, наше общественное сознание продолжает маркировать частную собственность как вещь сомнительную или полусомнительную. «Новые русские» в интеллектуальной России в сущности остаются объектом презрения и издевки. Не принято гордиться успехами отечественных предпринимателей. Кумира, суперзвезду будут делать из Филиппа Киркорова или Игоря Угольникова, но никогда из человека, сумевшего благодаря своей смекалке и труду, более или менее честно заработать миллион долларов.
Плутовская система не будет заниматься пропагандой работы на частных предприятиях, не будет информировать нас о том, как трудоемко, но хорошо жить за настоящим собственником. «Требуйте немедленной приватизации вашего предприятия» вы когда-нибудь слышали такое по телевидению? Не дай Бог иститутам пропаганды заняться дискредитацией бездарной казенной собственности, доказательством того, что она как всюду в мире бесперспективна, что государство как можно скорее должно уйти из сферы практического хозяйствования, занимаясь в основном установлением «правил игры». Я не видел вразумительных попыток объяснить людям, еще в утробе отравленным социалистическими мифами, что частная собственность и есть общественное благо России.
Вы задумывались о том, почему в ситуации, когда реальная разница в доходах между бедными и богатыми сегодня достигает десятков раз, никто не занимается реабилитацией имущественного неравенства. Пропагандой равных возможностей, но при этом неравного результата по итогам труда. Убеждением, что занятие бизнесом это достойный труд. Никто не уговаривает самых обыкновенных обывателей: благодаря собственными усилиями перемещаться в жажде успеха из одной социальной и имущественной страты в другую, более высокую. За этим ведь стоит новое понимание социальной справедливости. Разве не важно воспитывать с малолетства уважение к смекалке, показывать, что успех это талант, колоссальный труд, эффективная технология. Вместо этого прессой и ТВ массово распространяется старый этический императив солидарности бедных в условиях, когда от тебя лично ничего не зависит.
Все делается для того, чтобы нарождающийся средний класс не поднялся против плутократии за настоящих частных собственников. Объединение интересов наемных работников и подлинных собственников против квазирынка эффективно идеологически блокируется в первую очередь через поддержку социалистических стереотипов. Не случайно приостановлен процесс разоблачения потерянного рая в прошлом. Прошлое поданное и интерпретированное как доброе, душевное, честное выполняет теперь с помощью телевидения функцию светлого будущего. Нет ни одной серьезной экранизации ни Домбровского, ни Гроссмана, ни Шаламова. Никому даже в ту пору, когда Солженицын был отцом нации, не пришло в голову поставить фильм по «Архипелагу ГУЛАГ». А ведь начальственного запрета не было. Но идеология безнадежности знает свои резоны.
Вместо этого что мы видим? Ностальгические «Старые песни о главном» или «Главные песни о старом». При Суслове это называлось красивым словом «конвергенция». Идет тонкая, дозированная поддержка этаких милых прокоммунистических ценностей через кино, песни, телевидение. Любой сталинский фильм непременный чемпион недели по рейтингу. Наши телеидеологи Парфенов, Эрнст, Якубович работают с социалистическими мифами как с общечеловеческими. Нам, дорогие товарищи, есть чем гордиться. Но в прошлом!
Будущее не атрибутируется как оптимистическая перспектива. Будто оно людей и не ждет больше, будто они самой природой времени не готовятся к нему. Например, вы нигде не прочтете о том, что городская молодежь имеет сегодня больше карманных денег, чем их родители, что она быстрее достигает социальных или коммерческих результатов. В одном исследовании спрашивалось: с кем вы ассоциируете успех? Около 70 % опрошенных определяли жизнь своих детей как успешную, а вот своего предприятия и родной страны лишь 30 %. Но что может быть важнее для человека, чем хорошая жизнь его детей, которые уже сейчас имеют невиданные прежде возможности. Где пропаганда самодеятельности, самостоятельности, ориентации на себя и частную жизнь своей семьи?
Вместо этого чернуха, обреченность, катастрофизм любимые психологические наркотики интеллигенции. В этом смысле массмедиа еще в конце восьмидесятых превращены в общенациональные наркотические диспансеры. Плутовское сознание чрезвычайно эффективно использует и наши традиционные стереотипы ненависти к власти. Вернее, ненависть к власти транспонируется в ненависть к государству, а заодно переносится и на отношение к жизни.
Иногда кажется, что просто запрещена позитивная информация о реальности. Как раньше по требованию ЦК КПСС была запрещена негативная. Нигде в широкой печати вы не найдете информации, что зерна в прошлом году мы произвели на 9 % больше, чем в 95-м; что положительное сальдо внешнеторгового товарооборота (то есть ввозится меньше, чем вывозится), о чем мечтают все страны составило в России 41 млрд. долларов (без челноков). Или, что скрытая зарплата по данным Госкомстата РФ превысила в минувшем году 50 млрд. долларов (12 % всего ВВП). Ведь тогда рассыпятся все представления о реальных денежных доходах населения!
Никто не задается вопросом, почему при таком колоссальном падении производства так возрастает потребление? Как так может произойти, что население нашей страны ежемесячно тратит на 5 трлн больше, чем зарабатывает?
Социализм отчитывается исключительно по производству, капитализм по потреблению: зачем производить то, что не имеет спроса? Только недавно в валовой внутренний продукт стали засчитывать величину услуг. Но потребление это ведь не только услуги. Выясняется, что электроэнергии мы тратим не меньше, чем в лучшие годы. Но может быть, многое делается, но не учитывается. Или иначе оформляется. У нас нет традиции отчитываться по потреблению, поскольку за этим стоит человек, а за производством государство.
Приобретение и содержание почти 16 млн. личных автомашин для 47 млн. россиян, в семье которых она ныне имеется, обходится в среднем 2 тыс. долларов в год в течение пяти лет. Но и средняя зарплата в нашей стране сегодня примерно такая же. Если все статистически зафиксированные заработки кормильца семьи ушли на собственную автомашину, то на что она жила, покупала еду, одежду, лечилась?
Журнал «Социалогические исследования» пишет: «Структура нехваток несбалансирована. Предметов потребления, позволяющих питаться по вкусу, проводить отпуск там, где хочу, владеть автомобилем, иметь модную одежду, не хватает много больше и большему числу людей, чем желание дополнительно заработать», хотя во всех западных обществах структуры нехваток должны быть одинаковыми: «Хочешь иметь заработай и покупай!» У нас люди стремятся просто больше получать. Опрашиваемые не говорят, что у них нет возможности заработать средства на удовлетворение своих желаний, то есть система потребностей развивается намного быстрее, чем готовность к деятельности по их достижению. В этом случае естественно ощущение обделенности и негативизма: желание иметь уже есть, а вот сделать шаг, чтобы достичь этого нет! И это при том, что рынок непрерывно расширяет круг объектов желания.
Вот и Запад, на радость своих генералов, формирует образ России как опасного и неправильного места, где многие естественные законы и отношения извращаются. Тамошние интеллектуалы аплодируют тем русским фильмам, где показано, как человек страдает, как он обездолен и ожесточен. Современное искусство играет в поддавки с образом России как страны неоправданного богатства и потусторонней бедности, какой-то особенной, ненормальной.
Идеология безнадежности запрещает не только объяснять, но и обсуждать идеологические модели модернизации общественно-экономической системы, ее тупики, достижения, проблемы. Дэн Сяопин предложил своей стране концепцию: «одна идеология две системы» и Китай с тех пор многого достиг. А вот с нашим народом по поводу смысла происходящих перемен так никто внятно и не поговорил, тем более не попытался поискать общественное согласие относительно образа будущего. Большинство до сих пор не знает: к чему надо стремиться или, скажем, чем придется пожертвовать, чтобы добиться желанного существования. В этой ситуации прошлое остается единственным критерием настоящего! Разве на последних выборах конкурировали ясные для так называемых простых людей модели модернизации? Конечно же, нет. Кандидаты предъявляли лишь свои деструктурные взгляды не более того.
Разве не на колоссальном потенциале своих национальных ценностей не на патернализме, клановости, бережливости, пожизненном найме на работу, преданности старшим и семье, японцы изжили свой комплекс поражения в мировой войне, трагедию атомной бомбардировки, добившись того, что их бывшие победители американцы сегодня чуть ли не каждый год остаются им должны сотни миллиардов долларов. То же самое сделали и южные корейцы, удачно совместив экономическую революцию с идеологическим строительством.
За десять лет у нас не было даже попыток позитивистски поработать на идеологической ниве русской ментальности, понять, как реально (технологично) можно использовать ее особенности в эпоху глобальной модернизации. Понятно, что уже неплодотворна старая смысловая маркировка, существующая в виде знакомой оппозиции западников и славянофилов: Россия либо плохой Запад, либо особый Восток. Нет даже попыток включить неистраченные ресурсы прежних мифологем. Например, убежденности, что мы очень талантливы, хорошо образованы (среднее образование лучшее в мире), эмоционально отзывчивы, религиозно терпимы.
Вроде бы и сами рыночники понимают в стране слов нельзя работать занятыми истраченными смыслами понятиями, такими, как «капитализм», «стабильность», «трудящиеся». Язык ведь очень чуток, когда он ограничивается рудиментами молодежного стеба или бандитского сленга («кинули», «подставили», «отмыли»). Новояз, работающий на идеологию модернизации, фиксирующий новые формы жизни, либо вообще отсутствует, либо воспроизводит непонятные, а, следовательно, ненавистные народу англицизмы («секвестор», «тендер», «акции»).
Теперь несколько гипотез относительно того, почему столь успешно в России укоренилась квазирыночная система, эффективно обслуживаемая антирыночной идеологией безнадежности.
1. На мой взгляд, потому, что на первом этапе модернизации российского общественного устройства это наиболее органичная форма взаимодействия рыночных отношений и нашей национальной культуры (с такими ее глубинными евразийскими архетипами, как мафиозный по своей природе патернализм, опора на «своих», использование коррупции в качестве действенного механизма регулирования, непрозрачность экономических процессов и отношений, уклонение от конкурентной среды, примат производства над потреблением и многое другое). Такова естественная форма необходимой интеграции изначальных для нашего отечества социалистических мифологем с повседневной рыночной практикой.
2. Возникшая социокультурная конструкция эффективна уже потому, что позволила медленно (такая скорость, быть может, и есть главное богатство нынешнего процесса модернизации) развернуть застойную глыбу общественного уклада в сторону реальных преобразований. Нестабильность, деструкция, шаг вперед два шага назад, мне кажется, есть своего рода технология необходимого социально-культурного тормоза для слишком радикальных перемен, которые, как это много раз было в истории страны, приводили к гражданской войне.
С одной стороны, таким образом происходит усвоение всем населением азбуки ведения рыночного хозяйства пусть в особом российском варианте. А с другой, благодаря искомой медленности проживается (и таким образом хотя бы отчасти преодолевается) искушение диктатурой лебедевско-пиночетовского типа.
3. Почему в российской социо-культурной системе столь влиятелен принцип уклонения от реальности, почему столь тщательно табуируются многие аспекты нашего фактического существования?
Моя версия: в силу чрезвычайной неопределенности, многозначности как самой российской жизни, так и деятельности практически любого человека. Для того, чтобы каждый день решать множество практических проблем у нас в стране нужно быть, я бы сказал, художником в сфере социальных связей. Постоянный поиск выхода из казалось бы безвыходных ситуаций в невнятной смысловой среде область, можно сказать, настоящего искусства. Да и сами жизненные коды лишатся автоматизма и энергетики естественного действия, если наблюдателям удастся их полноценно зафиксировать, исчислить, наделить однозначными научными обоснованиями. Табуированность, необъясненность своего рода защита этой социо-культурной системы от распада и потери аутентичности.
4. Большое самоутешение сегодня обличать существующее положение вещей в рамках имеющихся унифицированных представлений о коррупции, мафиозных отношениях, номенклатуре, национальной неопрятности или лени. Вместо того, чтобы самым внимательным образом и по мере сил безоценочно изучать реальные механизмы действия такой сложной, творчески так слаженно работающей социо-культурной системы.
5. Есть два варианта оценки происходящего: нынешняя общественно-экономическая система таким образом саморазрушается или, напротив, выживает. Я интуитивно думаю, что именно благодаря плутовству выживает. Приспосабливает национальную ментальность к изменившемуся укладу жизни, вырабатывает новые образцы поведения.
В одной из недавних телепередач режиссер Павел Лунгин рассказывал о том, как едят в Париже. Хорошо, много, с колоссальным вниманием к процессу и с удовольствием. Но вот беда нет необходимого присутствия голода в их гурманстве. Не то, что в России, где обжорство всегда появляется в присутствии голода и наоборот. Европа обречена без таких внутренних антиподов. Без многозначности. А вот Россия нет. Потому что двойственность закодирована здесь в каждом действии и в любой схеме его объяснения.
Может быть, время таких, казалось бы, алогичных, таких противоречивых и двойственных, таких неудобных и фантомных цивилизаций еще не пришло. «В Москве, говорит Лунгин, мне не нравится жить, но она, в отличие от Парижа, не загнивает».
|
