Вадим Авлошенко

Рядом с солдатом

В этот дом Алексей Панин попал случайно. Увидел на стене надпись по-немецки, сверху которой кто-то мелом сделал торопливый перевод: «Берлин русские никогда не возьмут», под которым красовалась не менее размашистая приписка: «А я уже здесь! Сидоров из Пензы». Естественно, остановился, снял… И кончилась пленка, надо было перезарядить «аймушку». Нырнул в первый же пролом в стене, и из глубины развалин услышал короткие очереди «максима». Двинулся на звук работающего пулемета…

Кинооператор Сергей Авлошенко (слева) и фото-корреспондент ╚Красной звезды╩ Александр Лоскутов снимают бомбежку под Ржевом. Август 1942 года

За грудой мешков с аккуратными надписями «SAND» расположились пулеметчики и вели огонь по окнам дома напротив, откуда яростно огрызались «шмайссеры». Обосновались они здесь, видимо, давно: «первый номер», седой от пыли солдат с пышными усами, сидел на матрасе, поджав под себя ноги. «Второй номер», молодой парень, подающий ленту, комфортно расположился в глубоком кожаном кресле. Рядом стояла детская коляска, доверху набитая коробками с пулеметными лентами. В углу лежали несколько неподвижных тел в немецких зеленых кителях…

Алексей тут же решил, что непременно должен снять этих пулеметчиков. Устроился у стены на груде битого кирпича, снял рюкзак, достал металлический тубус с бобинами, перезарядный мешок, засунул в него камеру, свежую кассету, завязал мешок на все тесемки и натянул рукава мешка на руки.

— Ты чего там делаешь, капитан? — крикнул ему «первый» в паузе между очередями.

— Перезаряжаю кинокамеру, — ответил Панин.

— А-а, так ты киносъемщик?

— Да, кинооператор.

Перезарядился Панин быстро, он тысячу раз проделывал эту операцию на ощупь: вытащил из тубуса свежую кассету, снял с оси бобину со снятой пленкой, положил ее в освободившийся футляр… Вставил бобину с чистой пленкой, протянул пленку через ролики и зубчатые барабаны, вставил в фильмовой канал, заправил кончик в приемную бобину, проверил размер петель: подающая — на толщину указательного пальца, принимающая — на толщину большого. Щелкнул роликами, закрыл крышку.

— Эй, оператор! — крикнул «первый». — Зарядил свой пулемет?

— Зарядил.

Панин выдернул руки из рукавов, вытащил из мешка камеру, взвел пружину.

— Эй, оператор! — снова крикнул «первый». — Ползи сюда! Сейчас тут такое начнется!

Панин подполз к проему в стене, осторожно выглянул.

Из переулка, тяжело переваливаясь через завалы, выползали две «тридцатьчетверки».

Панин вскинул камеру, нажал на пусковой рычаг. В визир он увидел, как танк произвел выстрел, как его качнуло на гусеницах… И как вдруг в него ударил фаустпатрон… Танк задымился…

— «Второй этаж, угловое окно!» — услышал Панин возглас «второго» и, не выключая камеру, сделал резкую переброску и точно вышел на указанное окно, в котором, свесившись с подоконника, разглядывал горящий танк гитлеровец, совсем еще мальчишка… И тут же полетел вниз, срезанный пулеметной очередью…

— Успел сфотографировать, как я фаустника срезал? — крикнул «первый».

Но Панин не ответил, быстро перекинул на турели объектив и прильнул к видоискателю.

Трое членов экипажа вытаскивали из горящего танка четвертого… За спиной захлебывался «максим», прикрывая танкистов, не давая гитлеровцам высунуться из окон.

Вторая «тридцатьчетверка», успев развернуть пушку, выстрелила по дому, из которого стреляли… Угол здания обвалился, часть стены рухнула на мостовую. Из-за грохота Панин не услышал, как в развалины трое танкистов внесли раненого — молодого парнишку в форме старшего лейтенанта, который непрерывно бормотал:

— Сержант… Передай… Двумя машинами по этой улице… Вперед!

Сержант склонился к командиру.

— Насколько вперед?

— Пока… не подожгут.

— Есть! Вася, за мной! Коля, остаешься с командиром! Сейчас пришлю санитаров!

Двое танкистов исчезли в развалинах.

Панин взвел пружину завода и вновь поднял камеру.

Оператор Б.Дементьев. Берлин. 2 мая 1945 года

Из переулка выползла еще одна «тридцатьчетверка».

«Первый» чувствовал себя хозяином развалин, в паузах между очередями, не оборачиваясь, деловито поинтересовался, что происходит у него на «хозяйстве».

— Эй, танкист! Что с командиром? Кости целы?

— Вроде целы, — ответил Вася. — Обгорел…

— Это ничего, заживет… Значит, доживет до победы… Оператор! Так успел сфотографировать?

— Успел, — кивнул Панин. — И как танк загорелся, и как ты фаустника к праотцам отправил.

— Молодец! Пацаны еще, но звереныши хуже эсэсовцев… Третий танк подожги на моих глазах. — «Первый» вдруг повернулся ко «второму». — Петро, за работу! А ну, пехота, вперед! — И длинной очередью принялся поливать окна напротив, давая возможность группе пехотинцев перебежать улицу.

«Тридцатьчетверки», подминая гусеницами завалы, перекачиваясь словно утки, ушли вперед, продолжая с ходу, в упор, бить из орудий и пулеметов по окнам, по подъездам, по чердакам…

В проемах окон дома напротив замелькали силуэты дерущихся… Вспыхнули разрывы гранат…. Донесся треск «дегтяревых» и «шмайссеров»…

Вбежали два санитара.

— Где раненый танкист?

Навстречу им поднялся Вася, подвел к лежащему командиру. Санитары засуетились, уложили старшего лейтенанта на носилки и понесли из развалин.

— Ну, здесь вроде все, дело сделали… Давай, Петро, двигаться дальше.

— Подожди, отец, — остановил «первого» Панин.

— Какой я тебе «отец»? — обиделся вдруг пулеметчик. — Ты какого года?

— Девятого.

— А я шестого, еще сорока нет.

— Ну, извини… Вот что, мужики, не сворачивайтесь. У меня осталось пять метров пленки, давайте я сниму вас для истории.

— А что делать надо? — с интересом спросил Петро.

— Ничего. Как скажу — стреляйте.

«Первый» указал на белую тряпку, появившуюся в проломе дома напротив.

— Вроде больше не в кого, — пожал он плечами, — Петро, ты хоть с кресла слезь и морду отряхни…

— Нет! Нет! — замотал головой Панин. — Не надо! И пыль с лица не стирайте! Вот так, какие есть!

Панин влез на мешки спиной к улице, пристроился, чтобы лучше были видны лица пулеметчиков… Нажал на пусковой рычаг, и… с его головы слетела фуражка…

— Третий этаж, второе справа! — крикнул Петро, и «первый» нажал на гашетку.

Панин, не сменив позы, продолжал снимать пулеметчиков, пока не услышал, что кончилась пленка. Опустил камеру и только после этого нырнул за мешки. Поднял простреленную фуражку, повертел в руках.

— Спасибо! Отличный кадр получился.

— Во, Пал Палыч, мы с тобой в историю попали! — заулыбался Петро.

— Ты, оператор, не очень бы высовывался. — «Первый» посмотрел на Панина с укором. — Мы и без истории с Петром обошлись бы, а вот ты без головы мог остаться. Зря рискуешь…

— На войне как на войне, все рискуют…

— Нас, солдат, много, а вас, операторов, сколько здесь, в Берлине?

— Тридцать девять человек.

Оператор Иван Панов. Берлин. 2 мая 1945 года

— О! — поднял палец Пал Палыч. — Берлин два фронта берут, миллионы, а вас всего тридцать девять! Вы что ж, так по одному и ходите? Без охраны?

Панин невольно улыбнулся.

— Какая на войне охрана?

— Ну-у, не охрана, помощник какой-никакой…

— Иногда работаем вдвоем, но все больше в одиночку. Так сподручнее, больше снимем.

— Нехорошо, — серьезно произнес Пал Палыч. — У меня, вон, «второй номер» есть… Ты уж поаккуратней!

Пулеметчики принялись собираться… Быстро собрался и Панин: уложил в рюкзак камеру, зарядный мешок, завернув в него тубус с кассетами. Закинул рюкзак за плечо.

— Все, мужики, пошел!

— Ты куда сейчас? Может, с нами?

— На базу, пленку сдать надо.

— Тогда удачи тебе. Может, у рейхстага встретимся.

Часа через два Панин спустился в полуподвальную комнату, окна которой были завешаны плащ-палатками. Навстречу ему из-за большого круглого стола поднялся Лева, начальник киногруппы. Ему тоже еще нет сорока, но на плечах гимнастерки погоны полковника.

— Ну, слава богу, живой! Как ушел с утра — ни слуху ни духу! Ты где был?

Панин снял рюкзак, телогрейку, расстегнул верхние пуговицы гимнастерки.

— Снимал в районе Потсдамского вокзала.

— Договорились же: через каждые два часа давать о себе знать.

Панин не ответил, молча достал из рюкзака камеру, зарядный мешок, вытащил из металлического тубуса кассеты со снятым материалом, разложил их перед собой на столе. Лев сел напротив — он явно не спал несколько дней, под глазами черные круги.

Панин порылся в мешке, достал небольшой несессер с набором кисточек. Снял с камеры крышку и принялся аккуратно чистить механизм, убирая одному ему видимые соринки и пылинки.

— Ты с ней, как с барышней, — усмехнулся Лева. — Каждую свободную минуту обхаживаешь.

— А нас во ВГИКе профессор Александр Андреевич Левицкий так и учил: «Заботы и бережного отношения требуют три вещи: киноаппаратура, женщины и дверные замки».

Панин засунул руки в мешок, начал перематываться — разряжать снятые кассеты и наматывать на них чистую пленку.

— Я уж обзвонил политотделы 28-й армии, 8-й Гвардейской, звонил генерал-лейтенанту Галаджеву в 5-ю Ударную…

— Я и был сначала в «пятой», потом в «восьмой»… Политотделов не нашел…

— И не искал! — Лева потер небритые щеки. — Ладно… Что снял? Много?

— Пять кассет… Успел поймать попадание фаустпатрона в танк, потом снял, как экипаж покидает горящую машину, а потом — как пулеметчик срезает немца и тот летит со второго этажа…

— Здорово! — Лева восхищенно смотрел на Панина. — Да, Алеша, недаром мы тебя выдернули из-под Кёнигсберга! Ты, Лешка, ас по уличным боям!

— Работа как работа… Снял залп «катюш»… Мародеров… Снарядом пробило стену магазина, вот немцы его и грабили… Обувь растаскивали, мыло…

— Очень хорошо! Гитлер грабил всю Европу, а сейчас немцы грабят своих…- За углом наткнулся на стариков и старух… Кухонными ножами разделывали убитую лошадь…

— Очень символичные кадры! — Лева вскочил, в волнении заходил по комнате. — Крах империи «мирового господства»!

Панин усмехнулся.

— Ты что, Лева, уже дикторский текст сочиняешь?

Он закончил перемотку, вытащил пустые бобины, металлическую коробку. Заизолировал ее, надписал: «Берлин. Уличные бои. 30 апреля 1945 года. Оператор Панин».

— У меня пленка кончилась.

Лева задумчиво посмотрел на оператора, думая явно о чем-то своем, ответил не сразу.

— В верхнем яуфе коробка с «суперпаном», кажется, Миши Шнейдерова.

Панин достал коробку с пленкой и снова сунул руки в мешок.

— Пожрать есть что? С утра, как ушел, ни крошки во рту.

— Сухари есть, галеты… Чайник горячий… Тушенка… Сашка Усольцев

с Мишкой только открыли банку, а поесть не успели…

— А что случилось?

— 3-я Ударная 1-го Белорусского фронта вышла к рейхстагу.

Панин замер, напрягся.

— Когда?

— На рассвете. Вы только разошлись, позвонили из политотдела «третьей»… Все вы крутитесь вокруг «восьмой», думаете, что Чуйков будет водружать знамя над рейхстагом, а водрузит «третья» Кузнецова…

— Какая разница, кто водрузит. — Руки Панина в мешке заметались. — Все равно в сводках будет сказано, что рейхстаг взял 1-й Белорусский маршала Жукова… Куда они ушли? Давно?

— Больше часа назад. В район Маобит. Бои идут у моста Мольтке, прорываются через Тиргартен к рейхстагу.

— Где это?

Лева развернул карту, положил перед Паниным поверх зарядного мешка.

— Вот рейхстаг, здание с куполом, не перепутаешь… Вот мост Мольтке…

— Ясно. Надо идти по Альтмаобитштрассе, по ней вчера 79-й корпус генерал-майора Переверткина пробивался к центру…

— К Переверткину они и пошли.

Панин выдернул руки из мешка, лихорадочно развязал тесемки, уложил в рюкзак свежие кассеты, туда же камеру, мешок… Поспешно натянул телогрейку.

— Перекуси хоть, — остановил его Лева и хитро прищурился. — Как говорит Райзман: «На войну и на киносъемку никогда не опоздаешь…»

— Может быть, это у вас в художественном кино, а в хронике можно опоздать и на секунду… Ладно, дай пару галет… Всё, пошел!

Перебегая от дома к дому, от подъезда к подъезду, ныряя в проломы в стенах, ползком за завалами кирпича и щебня, Панин пробирался через горящий Берлин. Вместо весеннего неба над головой висели плотные тучи дыма, копоти, пыли, и казалось, что город погрузился в вечные сумерки…

Забежав в очередной подъезд, Панин оказался прижатым к стене рослым майором.

— Кто такой? — грозно спросил тот.

— Капитан Панин, кинооператор 1-го Белорусского фронта. Ищу штаб 79-го стрелкового корпуса генерал-майора Переверткина.

— Зачем?

Но Панин не успел ответить — из глубины подъезда вышел генерал-майор в сопровождении нескольких офицеров.

— Панин? Алексей?

— Здравия желаю, товарищ генерал! — приветствовал его Панин.

— Когда же мы с тобой виделись в последний раз?

Генерал улыбнулся, потер впалые щеки.

— В начале марта, Семен Никифорович, в Померании.

— Точно! Под Кольбергом. Зачем ко мне пожаловал?

— Приказано снять рейхстаг. Говорят, вы его берете?

— Берем, — уклончиво ответил генерал, — да вот, никак не возьмем. Пытались взять с ходу, на рассвете — не получилось… Еще в 11.30 батальоны поднимались в атаку, и тот же результат… Лежат метрах в трехстах от рейхстага, лежат и не могут подняться из-за шквального огня.

— У вас были капитаны Усольцев и Шнейдеров?

Генерал слегка повернул голову, и один из офицеров торопливо доложил:

— Так точно, были. Шнейдеров ушел к рейхстагу, а Усольцев в штаб генерала Шатилова.

— Соедините капитана Панина со Шнейдеровым. Пусть поищут, если жив.

Генерал взял оператора под руку и отвел в сторонку.

— Перед рейхстагом канал с водой, за ним три линии траншей… Надолбы, ежи, спирали Бруно… Разведчики насчитали пятнадцать дзотов… Зенитную артиллерию поставили на прямую наводку… Стены в рейхстаге двухметровые, все окна замурованы, бойницы только оставили…

— Есть связь с капитаном Шнейдеровым, — доложил офицер и протянул Панину трубку.

— Миша! Это я, Панин! Ты где?! Так… Так… Общий план? С верхней точки? Хорошо, поищу! Понял! Понял! Жди! — Панин вернул трубку связисту. — Лежит в какой-то воронке, не может поднять голову. Из-за дыма и гари ничего не видно… Мне надо туда, товарищ генерал.