В поисках смысла: новый патриотизм

В рамках Московского кинофестиваля «ИК» регулярно проводит несколько «круглых столов» на темы, которые нам кажутся особенно актуальными. Сегодняшнее понимание патриотизма — одна из них. Россия очень чувствительна к идеологии, к словам, к разнообразным интерпретациям реальности. Поэтому так важно адекватное осознание той изменившейся ситуации, в которой мы все в данный момент живем.

К важным, порой неожиданным аспектам этой неисчерпаемой темы обращены и другие материалы номера: эссе Мариэтты Чудаковой и Александра Храмчихина в «Комментариях», диалог Михаила Золотоносова и Дмитрия Комма о современном российском кино в рубрике «Разборы», а также посмертная публикация интервью Александра Николаевича Яковлева «Кто „заказал“ Параджанова».

В «круглом столе» принимают участие социологи Даниил Дондурей, Татьяна Кутковец, Дмитрий Орешкин; литератор Денис Драгунский; режиссеры Виталий Манский, Александр Митта, Никита Михалков; кинокритики Юрий Богомолов, Виктор Матизен, Кирилл Разлогов.

╚Александр Невский╩, режиссер Сергей Эйзенштейн

Публикуя состоявшуюся дискуссию, мы начинаем с вопросов, заданных участникам нашего «круглого стола».

1. Считаете ли вы, что попытки объединить общество на платформе патриотизма связаны с дефицитом идей, дефицитом общественного согласия, социальных перспектив и нашей общей гражданской пассивностью?

2. Какие мифологемы, критерии и формулы патриотизма, на ваш взгляд, существуют сегодня?

3. Какие сюжеты, темы, каких героев современный кинематограф предлагает в качестве образца?

4. Каким и чьим социальным ожиданиям отвечает нынешняя версия российского патриотизма?

Даниил Дондурей. Сегодня происходит, казалось бы, невозможное. Осуществляющаяся на наших глазах мощная социальная революция средствами массовой коммуникации маркируется как поражение, как системный супер-кризис. Процессы обновления население нашей страны воспринимает как неправедные, неправильные, невыносимые. В результате понимание происходящего абсолютно неадекватно тому, что происходит в самой реальности. Люди, уже много лет действующие в условиях рынка, воспринимают частную собственность (есть масса социологических исследований на эту тему), в сущности, очень негативно. Крупная собственность, чужая собственность, полученная в результате приватизации, для них тотально нелегитимна.

Пятнадцать лет реформ, но проблема адаптации к ним не начала даже произрастать в сознании миллионов. Предприниматели — в телевидении, в воображении, а значит, и в самой жизни — представляются исключительно в качестве бандитов. Это закреплено в более чем двух тысячах серий, снятых за последние три года, в большей части девятисот фильмов, созданных после 91-го года. Интеллектуалы и художники не предложили практически никаких продуктивных моделей, помогающих соотечественникам адаптироваться к новой жизни. Предприниматель-насильник, чиновник-взяточник, милиционер или судья — всегда очень подозрительны. То же самое и по отношению к государству. С одной стороны, никакого доверия, с другой — когда людей спрашивают: «Как вы считаете, кто эффективнее действует, государство или частник?» — всего лишь 16 процентов наших сограждан, по данным ФОМа, отвечают, что частные компании хозяйствуют лучше, чем государственные. Хотя в реальности все абсолютно наоборот.

В сознании людей выращена целая мировоззренческая система, в соответствии с которой труд, творчество, активность не являются ценностями.

В сериалах, фильмах люди не работают. А ведь у телевизоров сидят от 20 до 60 миллионов человек каждый вечер. У нас сейчас на основных и сетевых каналах осуществляется до 50 показов сериалов в сутки. В них не только никто не работает, там нет и речи, например, о конкуренции, терпимости к инакомыслию, к «чужим», там нет творчества, там примитивное понимание успеха. Это что за страна? Что за общество, в котором возникли и выросли все эти превратные представления о происходящем? Власть за них ответственность не берет, бизнес, общественные организации, творческая интеллигенция — тем более.

Н.Ватолина, Н.Денисов. 1941

Если и есть какой-то смысловой якорь в этой магме невнятных содержаний, какая-то универсальная отмычка (не знаю, каким словом это назвать), то это идеи, скрывающиеся за термином «патриотизм». Когда 12 июня вы смотрите празднование на Красной площади нашего национального праздника, то ловите себя на вопросе: почему там стоят зенитки? Понятно, год 60-летия Победы. Но почему, кроме спорта, патриотизм ассоциируется только с войной, жертвами, насилием? Почему речь идет всегда о военно-патриотическом воспитании да еще в связке с размышлениями о прошлом, о смерти? Очень важная проблема: почему нет места мирному пониманию патриотизма в огромной и сложной мирной жизни.

К этому кинематограф наш не готов, интеллигенция, авторы — во многом не готовы. И редакторы, конечно. Хотя кажется, что этот содержательный зов — он и есть настоящий социальный заказ. Я прекрасно понимаю, что 9 Мая единственный в нашей стране праздник, по которому у всех социальных групп есть консенсус. Но мы живы, поверьте, не только памятью о войне.

А это значит, что целый ряд других обеспечивающих нормальное развитие суперидеологем нельзя выращивать исключительно на военном материале. Иначе тут же следуют прицепные вагоны сопутствующих представлений: иностранцы страшно опасны, главное дело — охрана границ, государство — это в первую очередь охраняемая территория, важно подготовиться к будущим агрессиям… Отсюда и основные ценности — сохранение государства, границ, суверенности. Поэтому даже терроризм у нас никогда не рассматривается, как борьба за смыслы, за искомые модели будущего.

Итак, новый патриотизм — это целый комплекс очень разных идей, связанных, что видно из фильмов, из телевизионных программ, разного рода неигровых проектов, с реставрацией социалистических моделей. Нам рассказывают о прошлом как о настоящем. О будущем, устроенном по моделям прошлого. Это что за охранительное наполнение патриотизма? Почему такой интерес к личной жизни вождей? Почему члены Политбюро подаются как секс-символы, как культурные герои? Что это значит, чем вызвано? Есть огромное количество вопросов, связанное с тем, кого знает, кого любит страна. Но это почему-то всегда реставрационные модели и образы. Они что, готовят нас к вечным и таким воспроизводимым феодальным матрицам?

Вы прекрасно понимаете, что все то, что так беспокоило думающих людей в России в конце ХIХ века, живо до сих пор. И даже никак за два века не поколеблено. Например, государство и бизнес, действующие как одна ветвь власти. Екатерина II точно так же, как Ельцин, назначала людей олигархами, и чиновники во все времена вели себя, как частники и бизнесмены. У нас бесконечная система псевдонимов, подмен, многозначных жестов. Очень сложная идеологическая жизнь, в которой мы существуем, но которую серьезно не научились обсуждать. В нынешней жизни одновременно соприсутствуют XVII и XX века. Все это очень серьезные вещи.

Мы хотели бы на нашем «круглом столе» обсудить различные ресурсы патриотизма, его природу, реальные контексты, как они видятся нам сегодня. Есть ли перспектива в том содержательном ветре, которым наполняются эти паруса в условиях идеологической разрухи, отсутствия устойчивого мировоззрения у миллионов людей. Или, может быть, эта тема достаточно эфемерна? Ведь люди приноравливаются к новой жизни, они хотят рынка. Но такого рынка, чтобы петь советские песни, хандрить и бездельничать, а отдыхать на Кипре, иметь двести сортов колбасы и одновременно все хорошее взять из коммунальной квартиры.

Денис Драгунский. Может быть, лучше всего вообще отказаться употреблять слово «патриотизм»? Торжественно и навечно, как землю колхозам, передать его нашим профессиональным патриотам. Сначала станет легко: пусть они, мракобесы и евразийцы, упражняются в свое удовольствие, а мы будем возмущаться или хихикать. Но потом, раз за разом, нам придется раздать всю корзину человеческих ценностей: справедливость — коммунистам, добро — священникам, любовь — психологам, право — прокурорам, храбрость — военнослужащим, истину — представителям экспериментальных наук. С чем мы останемся? Со свободой, которая совсем-совсем нагая? Тогда она пойдет по ведомству эротических комедий. Поэтому давайте все-таки оставим патриотизм в либеральном дискурсе.

Но вопрос о патриотизме очень сложный. Уж больно много всего намешано и существует вместе, нераздельно, как цветные полоски в пластилиновом шарике (образ Юрия Трифонова): каждая полоска видна, а разлепить невозможно. Но рассуждения о патриотизме — это не просто интеллектуальное упражнение или политическая полемика. Это актуальная проблема сегодняшней жизни, проблема ориентиров в дебрях собственного национального «я». И поэтому нам, гражданам великой страны, которая привольно раскинулась на южном берегу Северного Ледовитого океана, просто практически необходимо как-то попытаться в ней освоиться и понять, что здесь происходит. Чтобы не заплутать, в частности, среди разных представлений о патриотизме.

Сейчас я бы поговорил о более узких, если угодно, человеческих аспектах патриотизма.

В.Иванов. 1953

Родина наша, да и любая чья-то родина, даже такая небольшая, как Люксембург, — это довольно сложно сконструированное явление. Там всего много. Там есть пейзажи, они же родные просторы; есть история, культура, картины, опера и театр, кино и литература. Там есть отдельные люди — родные люди и чужие, святые и преступники. Там есть разные социальные слои, какие-то вызывают восторг, какие-то — неприязнь, какие-то — презрение. Родину целиком, всю как она есть, любить довольно трудно. И Россию, и Люксембург. Всегда любишь что-то, что символизирует ее для тебя. Возьмем визуальный аспект: для кого-то это реальный пейзаж родного уголка, для кого-то картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына», для другого картина Левитана «Над вечным покоем», для третьего еще какая-нибудь картина, например Глазунова «Вечная Россия». Да, есть любители, для которых родину символизирует живопись Глазунова, и в этом нет ничего удивительного. Хотя на чей-то взгляд, возможно, это странно.

Патриотизм, конечно, очень важная вещь. Многие полагают что патриотизм становится ведущей тенденцией только тогда, когда нет других точек консолидации общества. Что попытки объединить общество на патриотиче-ской платформе связаны с дефицитом общественного согласия, социальных перспектив и с общей социальной пассивностью. Все эти возможные точки зрения и нам для рассмотрения здесь предложены. Мне кажется, что это не совсем точный взгляд на проблему как на что-то, навязанное извне или свыше. Я не могу себе представить, как, например, можно объединить общество на идее борьбы против клонирования. Или на идее постройки высокоскоростных магистралей от Москвы до самых до окраин. Это частные проекты, они объединяют не народ в его большинстве, а какие-то небольшие группы людей — по интересам. Точно так же нельзя объединить народ (опять уточню: большинство народа), навязывая ему слепую самовлюбленность. «Мы лучше всех» — и точка. Если это вдруг удается, то на очень короткое время и с очень печальным финалом. Народ объединяется любовью. Не надутой гордыней, а именно любовью к самим себе и к своим ближним. Деятельным чувством любви, которое заставляет быть лучше и делать свой дом, свою страну — лучше. Отсюда и любовь к родине — от любви к людям, эту родину населяющим.

Именно поэтому мне кажется, что идея патриотизма — не ложная и уж, конечно, не реакционная. Если ее правильно понимать. Если патриотизм не скрещивать обязательно с литаврами, с военными фанфарами, со сладостью побед и горечью поражений. Патриотизм, особенно патриотизм мирного времени (о военном патриотизме разговор отдельный, да и споров он не вызывает), — что это такое? Это личное старание, чтобы мне и моему народу хорошо жилось — лучше и лучше с каждым годом. В согласии с законом и совестью, разумеется. И чтобы мой народ уважали граждане других стран. Помните, как говорили во времена Советского Союза: «На нас с надеждой взирают трудящиеся всего мира». Не надо, чтобы взирали, вывихивая шеи. Надо, чтобы просто смотрели уважительно и с приязнью. И были готовы вести с нами дела.

Наш кинематограф по патриотической части сильно хромает. Был такой штамп — «предстает в образе». Так вот, советский народ усилиями кинематографистов почти всегда представал в образе народа-героя. Он либо воевал, либо строил завод в непроходимой тайге, либо отказывался от личного счастья. Часто, слишком часто это было фальшиво, глупо, лживо. А вот нынешний российский народ предстает в образе какого-то бандита. Или идиота, что тоже малоприятно. Вчера и позавчера я посмотрел несколько фильмов. Они не про войну и не про великие свершения. Они просто про людей. Я поразился, насколько высоким — с точки зрения патриотизма — оказался фильм Вима Вендерса «Входите без стука» и насколько провальными «Настройщик» Киры Муратовой и «Бедные родственники» Павла Лунгина. В последнем фильме герои представлены каким-то омерзительным быдлом, алчными дураками. Народ, который выведен в этом фильме, ничего, кроме некоторой дрожи в спине, не может вызвать у нравственно и физически здорового человека. Комедией это не назовешь, поскольку не смешно. Сатира? Тоже непохоже. Просто — а вот такие мы! Нахрапистое, глупое, крикливое жлобье. Может, автор фильма столь изысканно полемизирует с газетой «Завтра» и каким-то там «Евразийским союзом»? Привет, мол, патриотам?

Теперь о «Настройщике». О чем там идет речь, что волнует героев замечательного фильма, сделанного рукой профессионала, в котором прекрасно играют прекрасные артисты? Их, героев, волнуют деньги, деньги, деньги.

И еще раз деньги. Только материальное благополучие, только возможность удрать из России в Париж. А еще в этом фильме происходит странная вещь — человек, который украл эти деньги, становится объектом сочувствия. Перестроились Жеглов и Шарапов и решили так: «Вор не должен сидеть в тюрьме, пускай он сворует, а мы над ним поплачем». Вот и думаешь, пытаясь взглянуть на эту картину глазами зрителя-иностранца: «Позвольте, а надо ли вообще с этой страной иметь дело? Если самых возвышенных героев русских фильмов интересуют только деньги, а интеллектуальные авторы глубоко им сочувствуют?»

Только не надо говорить, что это старая русская традиция. Не надо всуе поминать Достоевского, потому что Раскольников мучился, убив старушку. И убивал он старушку не ради денег, не ради «в Париж поехать оттянуться», а ради испытания ложной, бесчеловечной, но все же — идеи. Экзистенциальной, извините. А потом попал на каторгу. И лишь там стал заниматься своим духовным возрождением. А в «Настройщике» все прощается как бы заранее. В обоих этих фильмах нет самого главного, без чего вообще нет произведений искусства. В них нет человеческих переживаний, души, любви, страсти, страдания, поиска своего места в мире.

Сергей Калинин, Фарид Богдалов. ╚Заседание Федерального собрания╩

Все иначе в картине Вендерса про несчастного актера, который внезапно уехал со съемок, всех подвел. Он что, «кассу снял»? Он деньги добывать уехал? Какие-то удовольствия искать? Нет, он уехал искать себя, он почувствовал тоску по близкому человеку. И это созвездие человеческих душ говорит о нации гораздо больше, чем изображение, допустим, более комфортабельной Америки по сравнению с менее комфортабельной Россией. Не в комфорте дело, а в душевной жизни. С патриотическим прискорбием приходится кон-статировать, что в Америке больше души, чем в России. Хорошо, не в Америке и России, а в американских и русских фильмах. Хорошо, не вообще, а на данном фестивале. Хотя какая, собственно, разница?

Я не имею морального права никого ни к чему призывать. Но мне все же хотелось бы, чтобы наш кинематограф, равно как и наш театр и наша литература, как-нибудь содействовал патриотическому воспитанию народа, уж извините, пожалуйста. Это на самом деле очень просто. Надо снимать фильмы и писать книжки про переживания людей, про их страдания, страсти, любовь, а не про убогую жизнь жлобов и жуликов.

Юрий Богомолов. Я очень уважаю Дениса Драгунского как публициста, но, простите, как критик вы сейчас наговорили много совершенно несообразного с тем, что можно было бы сказать о фильмах «Бедные родственники» и «Настройщик». Да и вообще, по-моему, совершенно нелепо судить о стране в свете того, как она отразилась в той или иной картине. Мы в свое время смотрели «8 ?» Феллини. Что можно было бы сказать по поводу образа страны, который представлял герой этого фильма? И являются ли «Игроки» Гоголя, где жулик на жулике сидит и жуликом погоняет, исчерпывающим портретом России? Тем не менее есть жизнь, есть реальность, а есть искусство, которое бывает выше реальности. В «Бедных родственниках», мне кажется, многое можно признать неудачным, но драматург попробовал показать, что будет с реальностью, если начать играть с фиктивностью. Как эта фиктивность может накрыть реальность, что из этого получится. Что касается «Настройщика»… Ну, конечно, да, там про деньги, но как плуты там артистичны и как они бывают душевны… Нет смысла защищать здесь эту превосходную работу Киры Муратовой. По-моему, оба фильма не имеют решительно никакого отношения к нашей теме.

Если говорить о проблеме патриотизма, мне кажется, ее не надо слишком усложнять. Она довольно проста. Патриотизм — это не идея и не смысл. Это инстинкт. Вот есть инстинкт у человека — гордиться. Он рождается с ним.

Но бывает, что человеку этого мало. Он настолько пассионарен, что ему необходимо кого-нибудь ненавидеть, и тогда вылезает оборотная сторона патриотизма — ксенофобия. И тоже — не идея, не смысл, а инстинкт. Эти два инстинкта часто ходят рука об руку. Меня пугают, честно говоря, призывы воспитывать патриотизм. Вспоминаю советские да и досоветские времена и думаю, что в таком «воспитании» нет ничего хорошего. Например, в преддверии Отечественной войны 1812 года Александр решил провести патриотическую акцию: он отправил в ссылку Сперанского как лоббиста интересов Франции. Для подъема — у тогдашней правящей элиты — патриотических чувств. На уровне толпы нечто подобное устроил московский губернатор Ростопчин, который публично казнил некоего Верещагина. Специально патриотизм нельзя воспитать — это происходит в системе самой жизни. Спецвоспитание патриотизма кончается либо Союзом русского народа, либо «Нашими». Но когда говорят «наши», то сразу подразумеваются «не наши». Сразу начинается поиск врага народа.

И этот поиск оказывается более объемной, емкой, выпуклой идеей, способной поднять людей, объединив их в опасную толпу, стаю. Заметьте, что при совет-ской власти мы только и жили с этой идеей: у нас есть враг народа. Внутри страны, на ее границах, за ее пределами. С этим мы живем до сих пор. Сегодня патриотизм (я знаю, сейчас многие возмутятся) — это жуткая архаика в общенациональном масштабе. Команда ЦСКА победила в борьбе за кубок УЕФА, но обратите внимание, что там победил интернациональный клуб, а не национальный. То же самое во всех странах. Посмотрите титры многих фильмов, в основном зарубежных, — это тоже интернациональные клубы. Там Россия, Германия, Австрия, Мексика, Италия подписаны под одной картиной. Этническим патриотам не стоит ходить на стадионы и смотреть кино.

В заключение вспомню такого известного писателя, как Свифт. Его замечательное повествование о путешествиях Гулливера являлось глубоко антипатриотическим по отношению к великой Британской империи. В связи с этим я хотел бы процитировать небольшой фрагмент из заключения, в котором автор обращается к своим согражданам. Как вы помните, для него самой благодетельной страной оказалась страна Гуингмия. Так вот, он пишет, что «гуингмы так же мало гордятся своими хорошими качествами, как я горжусь тем, что у меня есть две руки и две ноги, и ни один человек не будет кичиться этим, хотя и будет несчастным, если лишится того и другого. Меня не раздражает куча уродств духовных и физических. Но когда мне дают в придачу еще и гордость, то терпение мое немедленно исчезает». Так вот, когда сегодня говорят о патриотизме, у меня возникает сильное подозрение, что этой большой-большой заплатой хотят залатать что-то очень постыдное.

Александр Митта. Патриотизм — понятие чрезвычайно емкое, многообразное. Но сегодня мы видим, что на поверхности — лишь его политическая составляющая. Люди хотят использовать патриотизм, чтобы выбиться, отмежеваться от власти или примкнуть к ней. Происходит процесс, всем нам очевидный, — завершается многовековая история России как великой империи. И довольно быстро мы превратимся в большую малонаселенную страну. Ничего страшного, как нам говорят, нет в том, что уменьшается население России, что по 30-40 тысяч человек в год гибнут от водки, что дети не рождаются, а детское воспитание уничтожается совершенно. Что мы превращаемся в нормальную слаборазвитую страну. Страшно или не страшно, но это реальность, с которой придется свыкнуться. Я думаю о другом. О том, что же будет через некоторое время. Ну еще лет на двадцать-тридцать хватит нефти. А потом ее, наверное, не будет или станет много меньше. Еще на какое-то время хватит наших лесов. Но их вырубают хищнически. Мы зарабатываем 30 миллиардов на самом черном стволовом лесе, а Канада в четыре раза меньше его вырубает, а зарабатывает 100 миллиардов. Питаться будем за счет природных ресурсов, никаких современных индустрий не предвидится. Большие заводы приходят со временем в негодность, металлургические монополии жестоко воюют друг с другом. Как в этой ситуации говорить о любви к родине?

Я не знаю. Уж очень понятие «патриотизм» захватано и скомпрометировано политиками.

Предлагаю гораздо более деликатную формулировку — чувство родины. У человека должно быть это чувство. Сейчас оно как-то редуцировано — до семьи, до маленького кусочка пространства, которое тебя окружает. Да и то осталось где-то в прошлом у романтичных шестидесятников, наверное. Тем не менее я попытался в последней своей картине «Лебединый рай» что-то сказать об этом. Я попытался показать, что происходит. Мы теряем Байкал, наше сокровище: через несколько десятков лет оно могло бы оказаться более бесценным, чем нефть, но, загаженное, к тому времени будет вовсе уничтожено. И никто не может решить эту проблему. Не могут избавить озеро от гибели. Как и великие сибирские леса, которые нещадно вырубаются. Нет государственной политики, никто не думает о будущем, о том, что могло бы кормить наших внуков, правнуков и праправнуков.

Для меня патриотизм сегодня — идея в высшей степени актуальная.

И конкретная: мы просто должны понимать огромную землю, на которой живем. Любить — громко сказано. Чувствовать, наверное, заботиться о ней.

И не превращать родину в собственность. А сейчас чувство родины превратилось в чувство собственности. Люди хотят выгрести как можно больше, не отвечая за судьбу своей страны перед потомками. Нахапать и двигаться дальше. Это может кончиться трагически. Не для нас, мы как-то тихонечко доживем. Но вырастают внуки, и думаешь: что они передадут правнукам, на какой земле будут жить следующие поколения?

Татьяна Кутковец. В 99-м году я была политическим консультантом Союза правых сил и предложила им, идя на выборы, некий концепт. Он заключался в том, чтобы помочь трансляции в общество идей патриотизма русских западников, которых здесь проживает огромное количество. В России, к сожалению, постоянно культивируется представление о гражданах как о недоразвитом объекте, не способном ни на какую другую демонстрацию своего патриотизма, кроме фанатизма футбольных болельщиков или объединения в подобные сообщества, организованные не на уровне ценностей. Уважаемый господин Богомолов сказал, что патриотизм — это инстинкт. Я не могу с этим согласиться. Это не постоянное чувство, а такая эмоция, которая возникает в определенные моменты. Постоянно присутствующий в человеке патриотизм, я думаю, — это профессионализм, ничего общего не имеющий с тем, что принято определять как «любовь». Позитивная эмоция сама по себе консолидирует агрессию против чего-то такого, что угрожает. Это уже не патриотизм, а что-то другое, из области технологии.

По моему убеждению, патриотизм — это глубокая, сильная, очень благородная эмоция сопричастности. И если она возникает, то может экстраполироваться на разные вещи, связанные со спортом или, скажем, с гордостью за страну, которая первой полетела в космос. Мы где-то в недрах нашего общества сумели создать нечто, чем можно гордиться, а не козырять, как символом державности. То, чем человек имеет реальный, а не выморочный повод гордиться и что делает его сопричастным другим людям, стране.

Что же сегодня в России подходит под определение «патриотизм»? Прежде всего то, что я называю «ландшафтно-жертвенный патриотизм». Это патриотизм мирного времени. Человеку-объекту, человеку-подданному у нас никакого другого типа патриотического чувства «не предоставлялось». Радио «Свобода» часто проводит опросы на улицах и транслирует их. Вы можете услышать: «За что вы любите Россию?» Набор ответов всегда одинаков, хотя спрашивают в разных городах. «За нашу реку — ни в одном городе такой нет», «За наших девушек — они самые красивые», «За наших мужчин, которые самые лучшие», «За природу нашу — необыкновенную». Это пример российского патриотизма мирного времени — нормальное явление, заметьте. В нашей традиции такая «ландшафтная» любовь и гордость свойственны человеку, ведь он абсолютно отделен от государства, никаким образом не принимает участие в процессах, решениях, акциях, которые являются гражданскими. Жертвенный патриотизм — это патриотизм военного времени. Он глубинным образом связан с архетипом героя. В одном из номеров «Московских новостей» создатели военно-патриотического канала «Звезда» попросили людей назвать патриотов России. На первое место, естественно, вышел Пушкин, на второе с колоссальным отрывом — Ломоносов, а дальше уже — все полководцы, что традиционно: герой у нас тот, кто сокрушил врага. Теперь давайте на секундочку задумаемся, с чем сегодня для людей, живущих в постсоветском пространстве, ассоциируется Пушкин? Это борец с чем-то, что мешало человеку реализовывать себя. А что сделал Ломоносов? Это тоже человек, преодолевший все неблагоприятные обстоятельства, которые тогда существовали в стране. Это личность. Так люди определяют патриотов, кроме того что это еще и исторически очень известные имена. Мой коллега Игорь Клямкин спросил меня: «А Гагарина в списке не было?» Не было Гагарина, на мой взгляд, потому, что его в космос послали, а значит — это не было его личным усилием. Это нечто, что ассоциируется с государством в целом. Значит, патриотизм граждан, участвующих в собственном личном построении государства, в России еще не зародился. Его просто нет, поскольку то, что нам транслируется как некая матрица и почва для патриотизма живущих сейчас в России людей, — это традиционалистская старая матрица человека-объекта, мало в чем индивидуально участвующего. В принципе желательно, чтобы он созерцал изумительную природу, которая действительно прекрасна. Но там, где нет личной сопричастности, там никогда не будет патриотизма, он может быть предписан сверху, может быть навязан. Раньше были совершенно четко расписаны представления о том, что должно человеку делать, чтобы он здесь на своей родине мог быть легитимным. Ушли предписанты, ушли и ценности. Предписанные, спущенные сверху. Чувства сопричастности с теми ушедшими ценностями у людей теперь не возникает, следовательно, не возникает и патриотической эмоции.