Яхта в море. Закат

Кругом — открытое море. «Анита» стоит на якоре.

У борта — Сергеев и Анна со спиннингами.

Леска Сергеева дернулась и раскручивается. Анна наблюдает, как, вертя катушку, он вытаскивает наконец блеснувшую золотом в лучах заката рыбку.

Низкий, басистый гудок отвлекает их внимание от ловли.

Огромный красавец теплоход, приближаясь, движется по акватории. Немыслимых обводов, невиданной, суперсовременной формы.

Смотрит на него с восхищением матрос-официант, смотрит уважительно моряк-капитан. Смотрят Сергеев и Анна.

Теплоход проходит очень близко, слышно его ровное, уверенное дыхание. Видны иностранные флаги и золотые надписи на бортах, роскошная жизнь идет на освещенных палубах.

Теплоход удаляется, и на мощной волне, ударившей от проплывшей горы, как лодочка, закачалась яхта.

Анна провожает теплоход взглядом, ежится.

А н н а. Холодно что-то стало…

Яхта в море. Вечер

«Анита» с зажженными огоньками плывет в густеющих сумерках.

Анна и Сергеев сидят в крохотном баре у кормы.

Матрос-официант — теперь он бармен — готовит пару коктейлей, поглядывая на маленький телевизор, где вещает диктор новостей.

«…Лидер самопровозглашенной республики Ичкерия в эксклюзивном интервью агентству „Интерфакс“ заявил…»

С е р г е е в. Можете отдохнуть в каюте.

А н н а. Уже теплее. Я хочу выпить.

Бармен ставит перед ними коктейли, Сергеев кивает, и бармен, прежде чем уйти и приглушить телевизор, задерживается — дослушать следующее сообщение:

«…нашумевшей „пирамиды года“. Как нам сообщили в пресс-центре МВД, организаторы этой финансовой аферы — двое мужчин и женщина — действовали под чужими именами и в настоящее время находятся в розыске. Напоминаем, что преступной группе удалось получить от доверчивых вкладчиков свыше трехсот миллиардов рублей… Далее в нашем выпуске…»

Бармен убирает звук и уходит.

Переведя взгляд на Сергеева, Анна тянет коктейль.

А н н а. Вы часом не из этой группы? Яхты, экипажи, недвижимость. Признавайтесь, я никому не скажу.

С е р г е е в. Я же волшебник, мне это денег не стоит.

А н н а. С такими миллиардами я бы тоже творила чудеса.

С е р г е е в. Завидуете той женщине?

Анна качает головой.

А н н а. Нет. Для этого надо прожить другую жизнь… (Помолчав.) Однажды я лежала, больная, около окна, было лето, и вот на раме из личинки вдруг вылупился мотылек. Такой еще влажный. Бабочка-однодневка. Он заполз в угол и сел там, расправив крылышки. Так просидел до вечера. А вечером умер.

С е р г е е в. И не летал?

А н н а. Не догадался. Он думал, что сидеть на раме — это и есть жизнь.

С е р г е е в. А может, просто не знал, что он бабочка-однодневка? И думал, что впереди еще целая вечность?

А н н а. Это, в сущности, одно и то же… Главное, что вечер приходит внезапно, и вдруг понимаешь, о чем не догадывался всю жизнь. Как мотылек о том, что должен летать… Знаете, почему мне так хотелось поверить, что это были вы? Потому что оказалось, что я самая обыкновенная слабая женщина, которой больше всего нужен защитник и хозяин… А хозяин пропал, а, может, его и вовсе не было. И вот я хожу и заглядываю всем в глаза, как та собачка: ты кто? Эй, человек! Ты не хозяин ли?..

Анна умолкает, увидев, с каким взволнованным пониманием слушает ее Сергеев. Улыбается.

А н н а. Вот какая жалобная история! А мы вот с вами так хорошо, оказывается, понимаем друг друга, почти родственные души и почему-то до сих пор на «вы». (Она поднимает бокал.) Давайте на «ты»!

Они пьют брудершафт и целуются. Поцеловав, Сергеев не отпускает Анну, глядит в ее вдруг повлажневшие глаза.

А н н а (тихо). Ты не хозяин?..

Боль и нежность захлестывают Сергеева, он порывисто прижимает Анну к себе и целует, горячо, долго…

Наконец они размыкают объятия.

Яхта, сбавляя обороты, разворачивается у смутно виднеющегося берега.

И вдруг берег ярко вспыхивает множеством огней. Светятся гирлянды лампочек между деревьями, горят фонари набережной. Режут тьму прожектора, высвечивая причал, мачту с флагом и площадку под нею, на которой все ярче разгорается большой костер.

Территория лагеря. Ночь

Сергеев и Анна — зрители — сидят на почетных местах у костра.

На «сцене», в свете прожектора, — выступающие, все в белых рубашках и пионерских галстуках, включая даже мрачного сторожа от шлагбаума.

Р а д и с т (он с аккордеоном). И в заключение праздничного концерта — кантата-оратория в честь Королевы нашего костра! И!..

Он раздвигает меха и поет вместе с официантом на мотив некогда популярной песни «Рула».

У моря, как в сказке,

На крае земли,

Анютины глазки

У нас расцвели…

«Анюта, Анита, Анита, Анюта…» — подхватывает хор.

Сергеев глядит на Анну и встречается с ее счастливым, благодарным взглядом. Вариации хора на тему «Анюты-Аниты» продолжаются за кадром.

Р а д и с т (с заключительным аккордом). Ну, а теперь, Королева, достойно наше талантливое, но проголодавшееся звено сесть к костру?

А н н а (хлопая в ладоши). Достойно, достойно!..

Там же, некоторое время спустя

У костра смех, пустеющие бутылки, печеная картошка, согретая выпитым атмосфера.

А н н а. Я и не знала, мальчики, что вы такие активные! Вы всё молчали. Я даже думала, вы разговаривать не умеете.

В о з н и ц а. Мы, скажу по секрету, даже писать умеем.

Р а д и с т. И читать.

О ф и ц и а н т. Некоторые.

В о з н и ц а. Зато на трех языках.

Р а д и с т. Братцы, что за счеты при Королеве! Анна, мы ждем вашего слова!

А н н а. Что же мне сказать… речь я не умею…

С е р г е е в. Дело Королевы — повелевать.

А н н а. Ну, хорошо… Тогда… объявляю игру в желания! Так бывало у костра раньше. Каждый, по кругу, должен рассказать о своей самой заветной мечте. Ты?

Все оборачиваются к официанту, который по кругу — первый.

О ф и ц и а н т. Триста миллиардов хочу.

В о з н и ц а. Это он телевизора насмотрелся. Что до меня, как второй по кругу сообщаю: всем доволен. Хочу, чтобы все было статус-кво.

М о р я к (он третий). Статус-кво, коллега, было, когда такие костры здесь жгли каждый день. Когда миллиарды были только киловатт, а море было чистым и прозрачным, как мечта юного пионера…

С т о р о ж (неожиданно). Я бы вообще это море к чертовой матери заасфальтировал.

А н н а. Зачем?

С т о р о ж. А хрена в нем? Одни холерные вибрионы. Машины бы ездили, и флот с Украиной делить не надо.

А н н а. Ты?

Фотограф мнется, отводит глаза и молчит.

О ф и ц и а н т. Он умрет — не скажет.

Ф о т о г р а ф. Нет, скажу… (Анне.) У вас такое лицо… вы сами не знаете, какое у вас лицо! И если можно, я бы сделал с него свой самый лучший в жизни снимок… Чтобы когда вас здесь не будет, и мы расстанемся…

Р а д и с т. К черту расставания! Пусть всегда будут только встречи!..

Остался один Сергеев, и Анна молча поворачивает лицо к нему.

Сергеев встает.

С е р г е е в. А я хочу, чтобы Анна, встречу с которой мне здесь подарила судьба, стала перед Богом, людьми и законом моей женой.

Становится очень тихо. Все смотрят на Анну. Анна медленно поднимается.

А н н а. Как скажешь, Аурелио…

Территория лагеря. Ранний рассвет

Анна и Сергеев стоят рядом, освещенные восходом и отблесками костра.

Поодаль стоят притихшие обитатели лагеря.

Впереди них — возница в хламиде, наподобие мантии.

В о з н и ц а. Браки свершаются на небесах, закон их закрепляет, а мы всего лишь люди. И перед нами вы, Анна и Дмитрий, уже муж и жена. Желаем вам счастья. И по обычаю древней Тавриды, где вы встретились, венчаем виноградной лозой и солнцем в бокале.

Сергеев подводит Анну к вознице. Тот берет из рук радиста два венка и надевает их жениху и невесте. Затем передает Сергееву бокал золотистого вина — тот выпивает свою половину, и вторую половину выпивает

Анна.

В о з н и ц а. Прощай, Дима. Теперь тебе в нашей холостой банде не место. Бери его, Анна. Люби и уважай, как мы.

Под свадебный марш, грянувший с аккордеона, подъезжает черный «Мерседес», украшенный лентами и куклой на бампере.

Официант, вышедший из машины, открывает дверцу. Молодые садятся в машину, и «Мерседес» медленно трогается. Процессия идет следом.

Путь недалек, и вскоре «Мерседес» останавливается у крыльца особняка. Молодые выходят. Моряк распахивает двери. Сергеев поднимает Анну на руки и вносит в дом. Двери за ними закрываются.

Возница кладет руку на плечо печальному фотографу.

В о з н и ц а. Не грусти, маэстро. Пошли. Там осталось.

Старый особняк. Рассвет

Два венка лежат рядом на диване.

Анна сидит в кресле. Сергеев — на краешке стола в другом конце

комнаты. Какая-то мучительная, тоскливая тишина вошла в комнату с рассветом.

А н н а. Простите меня.

Сергеев поднимает голову.

А н н а. Я не могла удержаться… не могла отказать себе в этом празднике. У меня их не так много было, еще меньше осталось. Я не должна была так заигрываться. Это жестоко. Простите меня.

С е р г е е в. Я не играл.

Он медлит секунду, поднимается, идет к выходу.

Анна глядит вслед, и на лице ее — след отчаянной душевной маеты. Она поднимается.

А н н а. Да подожди… куда же ты? Такой глупый, нелепый… взрослый человек!..

Территория лагеря. Утро

Дотлевают последние угли на пепелище костра.

Солнце уже высоко, но не раздается привычный горн, не поднят флаг, не звучит музыка в динамиках. Полная тишина и пустота вокруг.

Старый особняк. Утро Солнце едва угадывается за занавешенной шторой.

Разбросанная одежда, сползший на пол край одеяла. Голова Анны лежит на плече Сергеева.

Анна открывает глаза. Смотрит на Сергеева. Сергеев улыбается и целует ее.

С е р г е е в. Не сон. Снов и чудес больше не будет.

А н н а. А что — будет?

С е р г е е в. Будет жизнь. Теперь я снова знаю, зачем живу.

А н н а. А я до сих пор ничего о тебе не знаю…

С е р г е е в. А моя история очень простая. Таких тысячи в наше время. Когда кругом черт-те что и все ценности сместились. И ни труды всей жизни, ни ученые степени, ни знания ничего не значат. Представь, идут автогонки, по старым, добрым правилам. И вдруг — крутой непредвиденный поворот, и все, кто не смог в него вписаться, летят за обочину. А гонка продолжается, уже совсем по другим правилам. А ты сидишь на обломках и знаешь, что жизнь кончена, потому что все отдал этой гонке и не подумал ни о доме, ни о душе, ни о тихой пристани. Но тут появляется старый товарищ, он давно понял, что гонки призрачны и купил себе по случаю… ну, скажем, большой старый гараж…

А н н а. У моря… Он называется «Ай-Петри».

С е р г е е в. Да. И зовет тебя отсидеться на время, ну, скажем, сторожем… Вместе с другими, такими же потерянными. И вот ты начинаешь привыкать к этой тихой, уютной жизни без цели и смысла, где можешь сам себе сочинять любые сказки… Этот лагерь, правда — сон, потому что сон кончится, как только новый хозяин перестроит его под какой-нибудь крымский Лас-Вегас. Но он нам будет уже не нужен. Мы нашли друг друга, раз и навсегда. (Он смотрит на печально молчащую Анну.) Не так?..

Анна качает головой.

А н н а. И ты знаешь, почему. «Навсегда» — у меня нет. У меня есть только «недолго»… Принять такую жертву я не имею права…

С е р г е е в. Ты выздоровеешь. Я весь мир на голову поставлю, чтобы сделать чудо!

А н н а. Последнее чудо сгорело в костре…

Сергеев поворачивает лицо Анны к себе, смотрит ей прямо в глаза.

С е р г е е в. Мне нужно знать только одно…

Глаза Анны наполняются слезами.

А н н а. Да, люблю. Люблю… (Она плачет, уткнувшись в плечо Сергееву.) Родной, долгожданный, единственный… Люблю, люблю! и самое страшное, что ничего, ничего не могу с собой поделать!..

Сергеев гладит и целует ее голову.

С е р г е е в. Ты только обещай мне верить и слушаться.

А н н а. Да…

С е р г е е в. И все будет хорошо. Скажи это сама.

А н н а. Да. Будет. (Она поднимает глаза, всхлипывая и силясь улыбнуться.) Да. Да!..

Шоссе. День

Машина Сергеева мчится по шоссе.

Вид Сергеева необычен: он в импозантном костюме и галстуке. Спешит, выжимая газ.

Ялта. Летний театр. День

Сергеев останавливает машину у здания театра. С афиш возле театра сурово смотрит великий гуру Рашихари из Мадраса. Пикеты кришнаитов позвякивают колокольчиками. «Космические» мелодии из репродукторов. Густая толпа за билетами в кассу.

Пробравшись сквозь толпу, Сергеев входит в театр со служебного входа.

Летний театр. День

Через вестибюль, убранный гирляндами цветов и щитами с мистическими знаками, Сергеев проходит в комнату, сплошь заклеенную афишами гуру. Здесь трещат телефоны, суетятся с бумагами хорошенькие секретарши, и всем этим руководит розовощекий, корректный молодой блондин. Он замечает Сергеева.

Б л о н д и н. Простите, что вы хотели?

С е р г е е в. С кем я говорю?

Б л о н д и н. Я менеджер крымских сеансов Учителя.

Сергеев чуть отводит его в сторону.

С е р г е е в. Мне нужно поговорить с Учителем.

Молодой человек усмехается вежливо и снисходительно.

Б л о н д и н. За редким исключением, гуру Рашихари говорит с людьми только со сцены.

С е р г е е в. Что нужно сделать, чтобы стать редким исключением?

Я заплачу столько, сколько это стоит.

Блондин оценивающе оглядывает фигуру Сергеева.

Б л о н д и н. Законы Аюрведы не позволяют гуру брать деньги. Ну, правда, если это будет пожертвование с благотворительной целью…

С е р г е е в. Сколько?

Б л о н д и н. Во всяком случае, за сумму пожертвования и, желательно,

в валюте — мне не должно быть стыдно перед Учителем…

С е р г е е в. Сколько?

Б л о н д и н (прямо и откровенно). Штука.

Ялта. Автовокзал. День

Машина Сергеева стоит среди множества такси и жмущихся в сторонке частников.

Разгар дня, пассажиров много. Машины отъезжают ежеминутно, после недолгой торговли. К Сергееву тоже часто заглядывают через окно, но, видимо, получают отказ и отходят.

Сергеев в машине. Он отрешен и собран. Качая головой на очередную просьбу, он высматривает «клиента». Но их — кавказцев, нарядных дам и деловых людей — тотчас расхватывают бывалые. Лишь один, вдрезину пьяный потенциальный клиент, на вид новый русский (украинский? крымский? — назовем его просто пассажир), с кейсом и бутылкой «Смирнофф» в руке безуспешно мотыляется между машинами. Его никто не хочет брать.

Красное, потное лицо возникает в окне и у Сергеева. Но, не успевает Сергеев закрыть свое стекло, как пассажир распахивает заднюю дверцу и плюхается на сиденье.

П а с с а ж и р. Симфр.. аэрпр… поехали.

С е р г е е в. Не по пути.

П а с с а ж и р. Ты человек или нет?.. Поехали!

Сергеев, обернувшись, открывает заднюю дверь.

С е р г е е в. Вылезай.

П а с с а ж и р. Мне… самолет ждет! Ты врубаешься, командир? Плачу -слыхал такие слова? — баксы, гривны…

С е р г е е в. Покажи.

Пассажир долго роется по карманам, вытаскивая отовсюду комки и пачки купюр. Денег много, в основном доллары.

П а с с а ж и р. Сколько хочешь? Сколько скажешь — столько и плачу.

С е р г е е в. Сколько скажу — не потянешь.

П а с с а ж и р. Обидеть решил?.. Сколько?

С е р г е е в. Штука.

П а с с а ж и р (не моргнув). Забито.

Подумав, Сергеев закрывает дверцу. Заводит мотор.

П а с с а ж и р. Командир, а ты — человек!

Отъезжая, Сергеев оглядывается. Пассажир уже спит, завалясь на бок и похрапывая.

Горное шоссе. День

Машина Сергеева несется по шоссе.

Сергеев за рулем. Курит.

Г о л о с п а с с а ж и р а. Брось курить…

Сергеев смотрит в зеркальце — Пассажир проснулся, его лицо стало несколько осмысленнее. Сергеев выбрасывает сигарету.

П а с с а ж и р. Минералки нет?

С е р г е е в. Нет.

Пассажир кряхтит, устраиваясь удобнее.

П а с с а ж и р. Порядочных людей возишь, а минералки нет… Але? Слышишь, чего говорю?

С е р г е е в. Слышу.

П а с с а ж и р. Значит, должен сказать: вас понял, у первого ларька тормозну. (Пьет водку из горла.) Приходится вон чего пить…

С е р г е е в. Может, хватит?

Пассажир пьет еще и с интересом смотрит на Сергеева.

П а с с а ж и р. Дед, а ты наглый! Здесь я командир, понял? Молчишь…

Не нравится! Гордый, да? А чего тогда калымишь? Тогда надо дома сидеть.

А то штуку… На хрена тебе штука? Тебе внуков пора нянчить! Шучу. (Смеется.) Тормози, вон ларек.

Сергеев останавливается у придорожного ларька. Выходит, покупает пластмассовую «бомбу» с минералкой. Возвращается. Губы его сжаты.

Машина мчится снова, дорога взбирается все выше в гору. Пассажир жадно пьет, протягивает бутыль Сергееву.

П а с с а ж и р. На.

Сергеев молча качает головой.

П а с с а ж и р. Брезгуешь. Баксами не брезгуешь! (Он снова шарит по карманам, доставая деньги, нетвердыми движениями складывая их в пачку.) А!.. загорелись зырки! Ты лучше на дорогу смотри. А я пока еще погляжу, чего ты стоишь.

Дорога близится к перевалу.

Молчание Сергеева и «Смирнофф», к которому пассажир снова начал часто прикладываться, все более заводят его и бесят.

П а с с а ж и р. Раззявил пасть — штуку. Ты за сто баксов мне пятки целовать должен… Гордый. А за водичкой-то как побежал? Красная цена на твоем драндулете — полсотни… карбованцев! (Хохочет.) Забито? Не согласен? Храбрый. А что ты обо мне знаешь, дед? Соглашайся, пока я добрый. А то рассержусь. Шнур на шею, самого в канаву, а машина внучатам только во сне будет сниться. (Снова хохочет, довольный собой.) Ладно. Жизнь тебе подарю, и мы в расчете…

Он смолкает, увидев, как Сергеев вдруг крутанул рулем.

Машина съезжает с виража в аварийный «карман» и тормозит на гравии. Сергеев протягивает руку в «бардачок».

С е р г е е в. Вылезай.

Моргая, пассажир замирает под направленным на него дулом револьвера.

П а с с а ж и р. Охренел?..

С е р г е е в. Быстро.

П а с с а ж и р. Шуток не понимаешь?..

Но тем не менее он вылезает.

С е р г е е в. Руки.

На глазах трезвея, пассажир поднимает руки. Сергеев достает пачку из его кармана.

П а с с а ж и р. Э, дядя… может, пошутили, хватит…

С е р г е е в. Стоять!

Пассажир протрезвел совсем, его мелко трясет — не то с отходняка, не то со страха.

П а с с а ж и р. Ну, врубился, врубился… ошибка вышла… Все бери… только учти, мне жить надо…

Не опуская револьвера, Сергеев отсчитывает купюры. Остаток пачки сует обратно в карман пассажира.

Он садится в машину, выбрасывает кейс, трогается, взметнув гравий, и уезжает.

Пассажир ошалело стоит в опустевшем «кармане».

Территория лагеря. День

Машина Сергеева подъезжает к шлагбауму. Сергеев нетерпеливо сигналит.

Безответно. Выйдя, Сергеев заглядывает в незапертую дверь сторожки. Сторож храпит, и пьяный сон его непробуден. Сергеев сам нажимает кнопку.

Шлагбаум открывается.

Старый особняк. День

Машина подъезжает к особняку.

С крыльца приветливо виляет Сергееву хвостом возвратившаяся странница — белая собачка. Улыбнувшись ей, Сергеев подхватывает собачку на руки и входит в дом.

Старый особняк. День

С собачкой на руках Сергеев быстро идет по коридорам особняка, взбегает по лестнице. Секунду задержавшись у порога, чтобы справиться с улыбкой, непривычно разгулявшейся на губах, Сергеев открывает дверь в квартиру.

Никого. Сергеев опускает собачку на пол, выходит на балкон. Пустые шезлонги. Пустынная площадка с флагштоком перед домом.

Он возвращается в комнату. И теперь, уже более внимательным взглядом, замечает, что застелена кровать, всюду чисто прибрано. Здесь все, как было до… Никаких ее вещей, никаких следов пребывания Анны…

Радиорубка. День

Сергеев трясет спящего радиста. Тот с трудом разлепляет глаза, поднимает голову.

С е р г е е в. Где она?..

Радист дико смотрит на Сергеева и, похоже, плохо понимает, о чем речь. Спят кто где вповалку возница, фотограф и официант. Пустые бутылки на столе. Сергеев отпускает радиста и выходит из рубки.

Территория лагеря. День

Безмолвны набережная… пляж… танцплощадка… пепелище костра…

Ялта. Автовокзал. День

Пробиваясь сквозь толпу, сквозь переплетенные хвосты очередей на автобусы, троллейбус и такси, Сергеев оглядывается вокруг с отчаянной надеждой. Но Анны здесь нет…

Симферополь. Железнодорожный вокзал. Вечер

…нет ее и на перроне, где состав готовится к отправлению; не видно в окнах вагонов, куда безуспешно заглядывает Сергеев…

Симферополь. Аэропорт. Вечер

…и в толкучке зала ожидания аэропорта.

В этом месиве людей и багажа, среди какофонии голосов, музыки с телеэкранов, радиообъявлений, он нашел бы ее, непременно нашел бы, потому что желал этого так, как ничего и никогда не желал на свете… Если бы только она была в аэропорте.

Но Анны не было и здесь.

Симферополь. Аэропорт. Ночь

Сергеев сидит в машине, уже бесцельно, бессмысленно, словно закоченев.

Снова, как два дня назад, моросит дождь.

Снова расплывается в нем свет фонаря. Но пуст сегодня этот ореол, и никакая тень с зонтиком в нем не возникает. Холодное световое пятно на мокром асфальте…

Кутузовский перевал. Ночь

Жезл милиционера загорается перед подъезжающей к посту ГАИ машиной. Сергеев останавливается, устало опускает стекло.

М и л и ц и о н е р (с обычным радушием). Доброго здоровьечка!

С е р г е е в. Я без пассажира.

М и л и ц и о н е р. Это как раз то, что и нужно. Секундочку…

Он машет бритоголовому «качку», тот заходит в кафе и тотчас снова выходит. Вслед за ним появляется хозяин перевала, ведя за собой двоих мужчин в плащах и с чемоданчиками в руках.

Предупредительно забегая вперед, он подводит мужчин к машине.

Х о з я и н (узнав Сергеева). А! Москвич! Оба глаза еще целы? (Он наклоняется к окну, говорит тихо, непререкаемо.) Возьмешь двоих, понял? Отвезешь, куда скажут. Хорошие деньги получишь. И забудешь. Ты очень хорошо понял?

С е р г е е в. Понял.

Пассажиры садятся на заднее сиденье, «качок» — на переднее. Почти не пряча от Сергеева, поправляет ствол короткого автомата под курткой.

Никакого выражения на лице Сергеева, ни удивления, ни страха. Он трогает машину, оставляя позади светлый перевал и проваливаясь в ночь.

Горное шоссе. Ранний рассвет

Они едут. Полное молчание в машине. Неподвижны пассажиры на заднем сиденье.

Впереди, в сером полумраке, обозначаются редкие огоньки. Мелькнул голубой указательный знак. Один из пассажиров трогает «качка» за плечо.

«К а ч о к» (Сергееву). Свернешь на Алушту.

Сергеев поворачивает машину. Дорога, ведущая вниз. Развилка. Вопросительный взгляд Сергеева. «К а ч о к». Направо.

Улицы Алушты. Ранний рассвет

Дома с еще черными, спящими окнами, узкая петляющая под гору улочка старого города. Домик с палисадником и одним горящим окном.

«К а ч о к». Стой.

Он выходит из остановившейся машины и скрывается за калиткой. Сергеев тоже хочет выйти.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Куда?

С е р г е е в. Фары протереть.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Сиди.

Сами пассажиры по-прежнему сидят неподвижно, как изваяния. Освещается крыльцо, в двери появляются две черные тени. Бросив на них равнодушный взгляд, Сергеев вдруг застывает.

К машине, в сопровождении «качка», со своей дорожной сумкой и сложенным зонтиком идет Анна.

Лишь на мгновение Анна замедляет шаг, неожиданно увидев знакомую машину и Сергеева. И как будто не было этого мгновения. У нее уверенные, властные движения и жесткое, незнакомое лицо. Она садится на заднее сиденье. Зато для Сергеева это оглушительное мгновение растянулось в вечность…

«К а ч о к». Заснул? (Сев рядом с Сергеевым, хлопает дверью.) Поехали.

Горное шоссе. Рассвет

Ниже шоссе уже замелькали кипарисы, дорога стала оживляться, засветилось тусклое море.

Сквозь пелену оцепенения до Сергеева временами доносятся тихие обрывочные фразы с заднего сиденья:

— …и нет связи. Уже хотели дать отбой.

— Не вышло. Здесь «борода» кружил.

— Он вас узнал?

— Смутно. Хотел убедиться.

— И как?

— Ушла… в сторону моря.

И снова молчание и дорога.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Задали вы нам нервов…

А н н а. У вас нервы не слабые.

П е р в ы й п а с с а ж и р. Но — целых два дня неизвестности…

Анна глядит на бегущую впереди дорогу и затылок Сергеева, и голос ее мягчает, снова становится знакомым.

А н н а. Имеет женщина право хоть два дня прожить так, как не смогла прожить всю жизнь…

Пассажиры молчат, не уяснив смысла фразы. Сергееву понятно, что эти слова обращены не к ним, а к нему.

Ялта. Причал. Утро

«Качок» велит остановиться, не доезжая до причала.

У причала стоит красавец теплоход, тот самый, встреченный в море. Его труба тихонечко дымит; горят, несмотря на утро, все огни, с палуб доносится тихая музыка. У трапа — пограничники в зеленых фуражках.

Все сидят в машине. Второй пассажир смотрит на часы. Тянутся минуты.

В т о р о й п а с с а ж и р. Пора.

Пассажиры выходят разом, с обеих сторон машины. Анна задерживается — снова на мгновение. Ровно настолько, чтобы встретиться глазами с Сергеевым, и в глазах ее — немой вскрик любви и отчаяния, благодарности и невозможности, прощания и прощения… И лицо Анны исчезает.

Три фигуры быстро идут к теплоходу. Проходят через оцепление, подходят к трапу.

Напряженно глядит «качок», держа руку под курткой.

Но все трое уже поднимаются по трапу.

Матросы готовят трап к подъему.

Три фигуры — на палубе. Голова Анны, а может, это показалось Сергееву, повернулась в его сторону — и скрылась.

Трап идет вверх. Грянул марш. Провожающие и просто любопытные в толпе машут с берега. Теплоход отчаливает, и все шире полоса вспененной воды между ним и причалом.

«Качок» облегченно расслабившись, достает сигареты.

Теплоход удаляется, сияя огнями, отраженными в воде, как светящийся НЛО из далеких миров.

Территория лагеря. День

Сергеев с собачкой, присевшей у его ног, стоит на набережной лагеря, глядя в море.

Море пустынно.

Звучит под гитару песня Визбора.

Лето село в зарю,

За сентябрь, за погоду,

Лето пало на юг,

Лето кануло в воду.

От него лишь следы

К небу, ввысь, убегают,

Фиолетовый дым,

Наше лето сжигают…

Территория лагеря. День

Песня звучит из динамика над танцплощадкой.

А внизу — рокочущая суета техники: бульдозеры, краны, экскаваторы. Обломки сметенных строений, свежевзрытая земля.

Сергеев с дорожной сумкой идет по лагерю. Собачка семенит за ним.

Лысый шеф, окруженный рабочими в фирменных касках, командует работами. Подняв отвал, бульдозер движется к танцплощадке.

Сергеев останавливается, обернувшись, смотрит.

…словно два журавля

По небесному морю,

Словно два косаря

По широкому полю,

Мы по лету прошли,

Только губы горели,

И над нами неслись…

Взревев, бульдозер налегает на конструкции, и эстрада танцплощадки медленно обрушивается вместе со смолкшим динамиком.