Я пришла домой как раз к концу «Кристиансен», ухватила еще пять минут. Этого, как всегда, хватило, и я проверила, нельзя ли передвинуть Сабину поближе к началу списка, чтобы покончить с ее мракобесием. Однако список свой я составляла так долго и тщательно, для удобства согласовывая номера с местом жительства, что браться за Кристиансен теперь выходило слишком накладно. Сейчас была очередь двух бывших маминых одноклассников. Их бы я с радостью поставила в списке первыми, но уже начала с отца,

с ним у меня разговор особый, а жил он в Мюнхене, так что до одноклассничков надо было еще дожить. Об этой отсрочке я никогда потом не жалела: они меня, так сказать, поддерживали в форме, и я даже боялась, что стоит мне с ними расправиться, как мой страстный порыв ослабеет. Как я и ожидала, оба они так со школы и остались в родном городе, это значительно облегчало задачу. Надо сказать, мне вообще повезло: за всю затею только одно дело оказалось за границей — я оставила его на потом, на десерт. К тому же в Австралии будет легче скрыться. Если честно, просто удивительно, что все проходимцы жили в Германии: ведь мама частенько бывала за границей, а в Штатах даже довольно долго жила. Но дневников того времени не было, а наказывать всех американцев, чтобы наверняка добраться до парочки виноватых, — это уж слишком. А может быть, в это время маме в виде исключения как раз повезло. Или их было так много, что не стоило всех и перечислять.

В таком случае подошла бы все-таки массовая акция. Я решила спросить у нее при случае.

Одноклассников я запланировала через неделю — хотелось несколько дней отдохнуть, поваляться на пляже. Я купила шампанское и завалилась позагорать, в мамином дневнике я прочла, что она часто так делала: сваливала после школы автостопом к морю и напивалась там теплым шампанским. Как ни странно, в таких поездках с ней ни разу ничего не случилось, и это радует, потому что этих красавцев найти сейчас было бы дико трудно.

Загорев и отдохнув как следует, я стояла перед типовым коттеджем на окраине города и звонила в дверь. Мне открыл мужчина небольшого роста, с неприятно вздернутым носом. Я чуть не рассмеялась в голос, мамино описание в дневнике подходило ему как корове седло. «Андреас Готтхильф?» — спросила я, стараясь соблазнительно улыбаться. Он расправил плечи, набрал в грудь воздуху и тоже неуверенно улыбнулся: «Это я».

«Лапочка, кто там?» — раздался голос из коридора, и вслед за ним появилась крепенькая блондинка. Я была не прочь расправиться и с ней, но держала себя в руках. Не нужно беспочвенных действий, подумаешь, физиономия. Нельзя укокошивать всех и каждого, кто ходит не с тем лицом. Я всадила нож несколько раз в хорошем темпе и, не дожидаясь, пока он грохнется на пол, отрезала палец. Неудивительно, что баба его завопила как резаная — взрослые, в отличие от детей, не владеют собой. В этот раз я, как умная, не выключала мотор, и это оказалось правильным, потому что тот дикий вой, который производила новоиспеченная вдова, не долго мог бы оставаться без внимания. Наверняка перепугала соседей. Я вскочила в машину и смылась. Только оказавшись перед дверью номера восемьдесят восемь, я вынула список и красным фломастером вычеркнула восемьдесят седьмой. Потом прислонилась к двери отдышаться.

С номером восемьдесят восемь торопиться не хотелось. Он был куда хуже, и это на нем лежала ответственность за мамины школьные муки. Восемьдесят седьмой, в сущности, ничего такого не делал, не исключено, что иногда он даже жалел маму, и, будь он в состоянии, он, может, и удержал бы своего товарища, когда тот в очередной раз бросался за ней в погоню. Каждый день они гнались за мамой по дороге из школы, и каждый раз перед самым домом нагоняли ее. Так продолжалось два года, потом обоих выгнали из гимназии. Два года — восемьдесят недель, если не считать каникул, без выходных это четыреста дней. За каждый день он заслуживал от меня по ножу, но, во-первых, вышло бы слишком долго, а во-вторых, самое позднее, на двадцатом ударе он потерял бы сознание. Я могла бы разрезать гадину на четыреста мелких кусочков, но и из этого он прочувствовал бы далеко не все. Слишком поздно я поняла, что в отношении обоих ценных кандидатов многое не продумано. Их нужно было застукать вместе, и сначала разрезать на двести кусков восемьдесят седьмого, так, чтобы восемьдесят восьмой мог все это видеть и заранее радоваться в предвкушении своих двухсот. Но что толку рассуждать о вещах, которые уже не изменишь, и я решила как можно лучше использовать ситуацию, дожидаясь, пока уйдет его жена: она как раз собиралась на свой волейбол. Наконец дверь открылась, и со своего места я увидела, как он приобнял ее на крыльце и она ушла. Так-так. Прощаться нужно всегда как следует, это тоже мой принцип — почем знать, когда еще увидитесь.

Я обождала еще пару минут, чтобы он успел достать из холодильника пиво и устроиться перед телевизором. Но вдруг произошло то, с чем никто не считался: в ста метрах от дома припарковался темно-синий «Фиат», из него вышла женщина в мини-юбке и решительно направилась к двери моего восемьдесят восьмого. Не я одна ждала с нетерпением, пока супруга отвалит на тренировку. Не успела нежданная гостья коснуться звонка, как дверь открылась и ее просто втянули в дом. Нервно барабаню пальцами по спидометру. Если они нырнут в койку тотчас же — что логично было бы ожидать при их-то цейтноте, — то скорее всего он просто не выйдет на мой звонок. Придется или придумывать другой способ попасть в дом, или отложить мероприятие на завтра. Второй вариант меня абсолютно не устраивал, в конце концов это был последний марш-бросок в их городе, назавтра у меня была забронирована комната во «Временах года» в Гамбурге. До тех пор я всегда четко придерживалась плана, и, думаю, в том числе поэтому все шло как по маслу. Так что я вышла из машины, выбрав первый вариант.

В своих четырех стенах большинство людей чувствуют себя уверенно, особенно, если у них установлена сигнализация. Правда, как раз когда они дома, они забывают ее включить. Почему-то они считают, что бандиты могут прийти только в их отсутствие. Им никогда не приходит в голову, что кто-то может охотиться за их собственной задницей. Я влезла на балкон второго этажа и встала рядом с окном, в котором только что зажегся свет. Они не удосужились даже штору задернуть, и я видела их голых. Восемьдесят восьмой лежал, скрестив руки над головой и закрыв глаза. Женщина легла наискосок и стала нежно посасывать его член. Пару раз она прошлась ртом вверх-вниз, правой рукой поглаживая ему живот. Я закурила и отвернулась. Такая радость обычно надолго. Докурив сигарету, я сверилась с ситуацией. Теперь женщина двигалась быстрее, в таком темпе ей долго не продержаться. Как я и думала, через минуту она остановилась и легла на мужика. Они немного повалялись с боку на бок, потом развернулись, и он прижался лицом у нее между ног. Я ждала этого момента. Локтем я выбила балконную дверь и бросилась на мужчину с ножом. На мой вкус, все произошло слишком быстро, от расстройства я бы, пожалуй, обработала заодно и ее: что ни говори, это она своим приходом мне все испортила. Я мельком глянула на нее, отрубая палец: ей и этого спектакля хватило. Не мигая, она смотрела на кровь, хлеставшую у него из спины, и агукала, как неразумный младенец.

Я отчалила, как пришла, — через балкон. Отъезжая, увидела, что вернулась обманутая жена: то ли мячик забыла, то ли начала что-то подозревать. Я не смогла сдержать улыбки при мысли, как бедная рыбка будет оправдываться насчет окровавленного трупа у нее между ног, — и дала полный газ. У первого «Макдоналдса» я остановилась и вычеркнула восемьдесят восьмого. Потом вышла из машины и, поразмыслив, заказала два бигмака и среднюю порцию картошки. Я целый день ничего не ела, у меня так часто бывает, когда тороплюсь. Врач мне уже сколько раз говорил, что надо питаться регулярно, может, желудок перестанет болеть. В гостиницу я вернулась ближе к полуночи. Попыталась почитать перед сном, но буквы прыгали перед глазами, так что я отложила книгу и погасила свет.

В Гамбурге все шло просто отлично, и вскоре я уже вплотную приблизилась к номеру девяносто девять. Что ужасного в Сабине Кристиансен углядела моя мама лично для себя, я так и не поняла, — она действовала на нервы, скажем так, практически всем и каждому. Так что, входя в ресторан, где у нас была назначена встреча, я чувствовала себя национальным героем-избавителем. Мне и на этот раз удивительно легко удалось пробиться. Большинство людей страшно воображают и не упустят случая поговорить с прессой. Особенно, если представиться как корреспондентка из Голливуда, которая, не исключаю, сможет предложить вам несколько минут на американском ТВ. Эта дура вырядилась ради меня в пух и прах и наивно ловила каждое мое слово. Не было ничего проще, чем заманить ее в туалет, где она в буквальном смысле и напоролась — не без моей помощи. Я втащила ее в кабинку попросторнее, подтерла кровь, сняла парик и незаметно вышла из ресторана. В этот раз я оставила машину на стоянке и ушла пешком, со знаменитостями нужно соблюдать осторожность.

Вскоре после этого я разделалась с номером сто и решила, что круглое число заслуживает шампанского. Уже здорово напившись, я легла спать с приятным чувством, что предприятие постепенно подходит к концу. Оставшиеся номера, до ста двенадцатого включительно, — это для меня детские игрушки. Пятеро из них — постельные персонажи без ярко выраженных приключений, их я убрала быстро и без малейших эмоций, едва ли они успели навредить маме всерьез. Я немного засомневалась, нужно ли действительно убивать их всех по той лишь причине, что она записывала имена и фамилии, лаконично отметив, что они с ней переспали. Но, насколько я ее знаю, она все равно ждала потом хотя бы звонка — и, похоже, никаких звонков не последовало, а то бы она рассказала, что было дальше. Если бы я пожалела одного, было бы ужасно трудно разбираться потом с остальными, сопоставляя, чего именно заслуживает каждый. Когда доходит до наказания, критерии всегда довольно размыты. Стоит только начать делать поблажки — и пиши пропало.

Номер сто девять был киноактер, с которым мама провела две недели. Мне он показался довольно симпатичным, но, если особо не приглядываться, все они такие. Когда я увидела у него приколотое к стенке письмо от мамы, у меня чуть глаза на лоб не полезли. Но я сказала себе: «Спокойно, он просто с тех самых пор забыл его снять». И, когда он наклонился поцеловать меня, всадила нож. Номера сто десять и сто одиннадцать преподавали раньше в маминой школе, но теперь давно уже вышли на пенсию и, скорее всего, не вспомнили бы даже, какой предмет они вели. Практически без всякого интереса я зарезала их, спокойно дожидаясь, пока они перестанут дышать. Пальцы я положила на обычное место и поняла, что чувствую огромное облегчение, приближаясь к концу. Раньше я опасалась впасть в прострацию, когда все будет закончено, все-таки мой план задавал жизни ритм, — но сейчас я чувствовала, что устала. Я вернулась в гостиницу и как следует выспалась. Утром расплатилась за номер, зашла в парикмахерскую и постриглась под мальчика.

Во второй половине дня я уже регистрировалась на австралийский рейс.

В Перте, когда я вышла из самолета, в глаза ударило солнце. Я выбрала симпатичную гостиницу и приняла ванну, чтобы взбодриться. В принципе я собиралась посмотреть город и отдохнуть, прежде чем браться за последний номер списка. Но мне было не по себе и хотелось поскорее закончить. Отдыхать я могла сколько угодно и после. Я спустилась в холл и попросила план города. Указательным пальцем я проводила по улицам, ведущим к заветной цели. Спросила у портье, можно ли мне забрать ненадолго карту,

и он ответил, что карты лежат здесь специально для постояльцев отеля. Все показалось мне вдруг чересчур простым. На мгновение захотелось, чтобы на пути к последней цели передо мной выстроились неодолимые преграды. Стоило выйти из гостиницы, подъехало такси, водитель подскочил вежливо придержать мне дверь. Я назвала адрес и опустилась на сиденье. Работал кондиционер, обычно это приятно в жару, но у меня слегка першило в горле — похоже, надвигалась простуда. Я попросила водителя выключить кондиционер, и он посмотрел на меня с удивлением. Спросил, не из Европы ли я.

Я кивнула, не понимая, как это связано с кондиционером. Он сообщил, что его отец родом с Украины да и он тоже не прочь съездить туда как-нибудь навестить родню. Я опять согласно кивнула и стала смотреть в окно в надежде, что он заткнется. До самого дома он продолжал болтать о своих родственниках, потом я вышла, щедро одарив его чаевыми. Снаружи пекло. У меня разболелась голова, и больше всего хотелось развернуться и уйти. В последние минуты я стараюсь сконцентрироваться. Тут же возникло ощущение, что подготовилась я неважно. Как бы то ни было, я собралась с силами, потому что дело хотелось довести до конца. Этот австралийский тип был мамин последний бойфренд. Долго же мне пришлось его искать. В конце концов я узнала адрес через родителей, теперь он с подружкой жил в этом задрипанном месте. Сами они уже давно перестали общаться с сыном и ни малейшего желания не испытывают. Насколько я поняла его родителей, «чтоб этой парочке упиться и сдохнуть». Что ж, в этом я могла им помочь, даже не прибегая к алкоголю.

Я не спеша шла к дому. Там громыхала музыка, где-то лаяла собака. Наверное, у соседей. Ни про какую собаку я раньше не слышала. Я почувствовала телом нож. Только бы эта шавка сейчас, в самом конце, не испортила мне все дело. Мужской голос велел собаке заткнуться, и голос этот прозвучал со стороны соседей. Я перевела дух и постучала. Прошло минут пять, однако дверь никто не открывал, и я осторожно нажала на ручку. Ручка ушла вниз, я медленно открывала скрипучую дверь.

Пробираюсь на цыпочках по длинному темному коридору в направлении единственного пятна света, падающего из приоткрытой двери. Из этой комнаты и гремела музыка. Узкая лестница ведет на второй этаж. Все как будто замерло. Я открыла дверь пошире: на диванчике спал мужчина. Левая рука свесилась, и изо рта висела слюна. Перегаром от него несло… Рядом на столе стояла недопитая бутылка водки. Я обтерла горлышко рукавом и допила остатки. А потом изо всех сил всадила нож. Глаза мужчины открылись, и он закричал. Я ударила еще и еще, но он продолжал орать. Он был невероятно упорный, и я уже думала, он никогда не умолкнет. Кровь из него так и хлестала, несколько раз мне брызнуло прямо в лицо. Меня чуть не стошнило, но я не сдавалась. Когда он наконец замер, я перевела дух и в последний раз отрезала указательный палец. Потом плюхнулась на стул. Насколько же я выбилась из сил. Краем скатерти я вытерла лицо и уже собиралась встать, как на лестнице послышались шаги. Я схватила нож и выставила его перед собой.

— Ты убила его, дрянь!

Я мгновенно узнала ее. Она набросилась на меня и стала бить по лицу.

— Мама!

— Дрянь паршивая, что ты наделала?!

Я сползла на пол и обняла ее за ноги, прижалась к косточке на лодыжке.

— Мама, я не знала, что ты здесь.

Она рванулась к телефону, наступив мне на руку.

— Мама, это же все за тебя. Смотри, — и я показала ей палец, — в гостинице лежат остальные. Все сто тридцать два.

Я попыталась обнять ее и расплакалась. Она отмахнулась от меня и стала орать в телефон, что ее мужа убили.

— Мама!

Я надеялась, она хоть посмотрит в мою сторону…

— Иди к черту, паршивая дура!

Она нащупала какую-то вазу и швырнула в меня. Стало слышно, как вдалеке завыли сирены. «Не может быть, чтобы так быстро приехала полиция», — подумала я, но на всякий случай придвинулась поближе к окну.

— Мама, — сделала я последнюю попытку.

Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

— Иди к черту, — повторила она уже еле слышно.

Сирены выли все ближе. Я посмотрела на нее в последний раз и выпрыгнула в окно.

Перевод с немецкого Екатерины Араловой

A bout de souffle. Режиссер Жан-Люк Годар.

Idioternе. Режиссер Ларс фон Триер.

1 Думаешь, ты дар божий?

Ты обманщик.

Гори ты синим пламенем, я и ссать на тебя не стану.

Из песни (англ.).

Ladybird Ladybird. Режиссер Кен Лоуч.

«Маленькая Вера». Режиссер Василий Пичул.

Kill Bill. Режиссер Квентин Тарантино.

2 Rippe — ребро (нем.).

3 Дитер Болен — популярный эстрадный певец, исполнитель поп-музыки, участник дуэта «Модерн Токинг».

4 Марсель Райх-Раницки — наиболее влиятельный литературный критик в современной Германии, бывший ведущий телепрограммы «Литературный квартет».